Полина не хотела ехать. Стояла в прихожей, рюкзак на одном плече, губы поджаты.
– Четыре часа в машине, мам. Четыре туда и четыре обратно. Это целый день.
– Я знаю, сколько это.
– А аквапарк?
Кирюша молчал. Ему шесть, он ещё не научился торговаться. Просто сел в машину и пристегнулся.
Ранее: Бабушка Зинаида, 96 лет, затопила соседей, выгнала оценщика, а ночью позвонила Марине и спросила про деда Толю, которого давно нет. Квартира в маленьком городке стоит копейки, но бабушка не отдаст её никому.
Дима вёл молча, как обычно. Полина на заднем сиденье читала книжку, Кирюша уснул под Миассом. Я смотрела на дорогу и думала, зачем везу их. Мама сказала: «Привези детей, может, она хоть их послушает». Я не верила. Бабушка видела правнуков три раза в жизни и не запомнила, как зовут младшего.
Бабушкин подъезд, второй этаж, ключ. Привычный запах, только теперь ещё и сырость от потопа, стены в ванной не просохли. Полина сморщила нос. Кирюша прижался к моей ноге.
– Мам, тут странно пахнет.
– Это старый дом. Тут бабушка живёт.
Бабушка сидела в кресле. Увидела нас, замерла. Четверо людей в её прихожей, двое из них маленькие. Она смотрела на Полину долго, наклонив голову, как тогда, когда разглядывала меня.
– Людмила? – спросила она.
– Нет, баб Зин. Это Полина, моя дочка. Твоя правнучка.
Бабушка кивнула, но я не уверена, что поняла. Кирюша спрятался за Диму. Полина стояла посреди коридора и оглядывалась с тем выражением, с каким дети смотрят в музеях: любопытство пополам с лёгкой брезгливостью.
– Мам, а это что за комната?
– Детская. Там раньше мама жила, когда была маленькая.
Полина зашла в детскую. Я слышала, как она двигает коробки, шуршит чем-то. Через минуту:
– Мам, тут весы! Старинные! С такими штуками, с гирьками!
Я зашла. Полина сидела на полу и раскладывала латунные гирьки по размеру: большая, средняя, маленькая, совсем крошечная. Весы она вытащила на середину комнаты, протёрла рукавом. Чаши качнулись, тонко звякнув.
– Они рабочие! Мам, можно я что-нибудь взвешу?
Из коридора донеслось шарканье. Бабушка стояла в дверях детской, держась за косяк. Она смотрела на Полину и на весы, и что-то менялось в её лице. Не резко, а медленно, как будто кто-то изнутри настраивал старый приёмник, ловил волну.
– Самую маленькую гирьку на левую чашу, – сказала бабушка. – А на правую клади, что хочешь. Конфету, яблоко. Когда чаши выровняются, это пятьдесят грамм.
Полина посмотрела на бабушку снизу вверх. Кивнула серьёзно, по-взрослому. Достала из кармана мандарин, который взяла в дорогу, положила на правую чашу. Чаша провалилась вниз.
– Тяжелее! – сказала Полина.
– Добавь среднюю, – сказала бабушка. – Сто грамм.
Мандарин и две гирьки. Чаши покачались и встали ровно.
– Сто пятьдесят! – Полина засмеялась. – Бабушка, а ты всегда так взвешивала?
Бабушка медленно опустилась на край кровати. Руки на коленях, пальцы чуть подрагивают.
– Всегда. Муку для пирогов, сахар, творог. Толя любил пироги с капустой. Я ему каждое воскресенье пекла.
Она говорила спокойно, ровно, и голос был не тот скрипучий, который я слышала последние годы. Другой. Моложе. Как будто весы включили в ней что-то, что давно не работало.
Кирюша осмелел, подошёл. Бабушка посмотрела на него, и я напряглась, ждала, что она спросит: «Это кто?» Но она сказала:
– Мальчик похож на Толю в детстве. Такой же лопоухий.
Дима, стоявший в дверном проёме, кашлянул. Я заметила: он смотрел на бабушку не так, как обычно. Не с тем терпеливым раздражением, а по-другому. Я не могу подобрать слово. Может, удивление. Может, что-то рядом.
Полина попросила бабушку показать, как взвешивать муку. Бабушка объяснила: большая гирька, килограмм, на одну чашу, на другую сыплешь из пакета, пока не выровняется. Полина слушала так, как не слушает учительницу. Кирюша подавал гирьки, путая порядок, но бабушка поправляла мягко, без раздражения. Я стояла в дверях и смотрела. Вот она, та бабушка, которую я не знала. Или знала, но забыла, потому что последние годы видела только упрямую старуху в стоптанных тапочках.
Дима тронул меня за локоть.
– Обед, – сказал тихо. – Я нашёл тушёнку в кладовке. Срок нормальный.
Мы обедали на кухне все вместе. Я сварила макароны с тушёнкой, нашла банку в бабушкиных запасах, срок годности ещё нормальный. Бабушка ела, и Полина рассказывала ей про школу, про свою учительницу, которая задаёт слишком много, про кошку соседей, которая приходит к ним на балкон. Бабушка слушала. Иногда кивала невпопад, иногда отвечала не на тот вопрос. Но слушала.
А потом посмотрела на Полину и сказала:
– Мариночка, ты когда стала такая большая?
Полина замерла с вилкой.
– Я не Марина, я Полина.
Бабушка заморгала. Волна ушла, приёмник снова зашипел.
– Полина, – повторила она медленно, будто запоминала заново. – Да, Полина. Правнучка.
Она встала из-за стола, постояла секунду, будто забыла, куда шла. Потом пошла в комнату и легла. Через пять минут уснула. Полина тихо собирала тарелки, и я видела, что она старается не греметь. Что-то сдвинулось и в ней тоже.
После обеда мы с Димой сидели на кухне. Дети в зале, Кирюша раскладывал гирьки, Полина листала бабушкин фотоальбом, который нашла сама, без моей подсказки.
– Если нанять сиделку с проживанием, – сказал Дима. – Не Валю, а нормальную. Из Челябинска, через агентство. Двадцать пять в месяц, может, тридцать.
– Это ещё дороже, чем сейчас.
– Да. Но мы перестанем ездить каждые две недели. Раз в месяц, может, реже. Экономим на бензине, на отгулах. И дети не привязаны.
Я молчала. Считала. Не цифры, а что-то другое.
– Она не согласится.
– Она согласится на человека в доме. Ей одиноко. Она деду звонит по ночам, Марин.
– А если она сиделку выгонит, как Руслана? – спросила я.
– Руслан пришёл квартиру оценивать. Сиделка придёт ей помогать. Разница.
Он был прав. Я это знала. Но знать и верить, не одно и то же.
Мы позвонили маме. Мама слушала, молчала, потом сказала: «Попробуйте. Я доплачу пять тысяч в месяц. Больше не могу».
Мама добавила: «И купите ей телефон с большими кнопками. Я буду звонить каждый вечер. Раньше не звонила, потому что боялась услышать, как она зовёт папу». Мама повесила трубку, и я сидела с телефоном в руке, потому что только сейчас подумала: маме тоже тяжело. Просто она молчит по-другому, чем Дима.
Бабушка проснулась к вечеру. Я села рядом с ней на кровать.
– Баб Зин, мы не будем продавать квартиру.
Она смотрела настороженно.
– Мы хотим, чтобы у тебя жила помощница. Не Валя, а другая женщина, постоянно. Она будет готовить, убирать. Ты не одна будешь.
Бабушка молчала долго. Перебирала край одеяла, мяла его пальцами.
– В детской?
– Да, в детской.
– Пусть весы не трогает.
Я кивнула. Ком в горле стоял так, что я боялась говорить.
– Не будет трогать.
Мы уехали в семь вечера. Восемь часов дороги туда и обратно, и ещё целый день между ними, и ничего не решено окончательно. Сиделку ещё надо найти. Бабушка может передумать завтра же. Мама может не потянуть свои пять тысяч. Дима может однажды сказать: «Всё, я больше не могу».
Полина сидела сзади, гирька от весов лежала у неё на ладони, та самая, маленькая, пятидесятиграммовая. Бабушка сама ей отдала. «Возьми, деточка. На память».
– Мам, а бабушка раньше красивая была. Я в альбоме видела.
– Да, – сказала я. – Красивая.
– А почему она не хочет к нам переехать?
Я не знала, как ответить. Потому что у неё там вся жизнь. Потому что переехать для неё всё равно что согласиться: жизнь кончилась. Потому что эти пятьдесят восемь метров для неё весят больше, чем все наши аргументы вместе. Потому что она в чём-то права, и мы в чём-то правы, и никто не виноват, и все виноваты, и от этого ещё тяжелее.
– Потому что это её дом, – сказала я.
Полина сжала гирьку в кулаке. Кирюша спал. Дима вёл машину. За окном темнело, фары встречных машин били по глазам, и до дома оставалось три часа, и завтра рабочий день, и послезавтра, и через неделю снова надо будет думать про бабушку, и газ, и трубы, и сиделку, и деньги.
Замкнутый круг. Мы в нём все. Только каждый крутится в свою сторону.