Ольга ставила селедку под шубой на край, потому что места на столе уже почти не осталось. На большой тарелке теснились рулетики из ветчины, рядом потел салат в хрустальной миске, в духовке доходила курица, а на подоконнике, в коробке из кондитерской, ждал торт, который она утром успела забрать между созвоном с клиентом и поездкой за Мишей в школу.
Телефон лежал экраном вниз на холодильнике и каждые пять минут вздрагивал: то рабочий чат, то Лиза пишет, где лежит белая рубашка, то Сергей спрашивает, купила ли она свечи с цифрами, то курьер уточняет, где подъезд.
– Купила, - ответила она уже в третий раз на одно и то же сообщение от мужа, не глядя на экран.
Галина Петровна ходила по кухне в нарядной блузке, еще не застегнутой до конца, и смотрела не на еду даже, а на то, как Ольга двигается. Как режет. Как ставит. Как подает. С тем самым хозяйским выражением, от которого всегда было ощущение, будто тебя не благодарят, а проверяют.
– Ты майонеза не пожалей, - сказала она. - А то сейчас мода пошла - все сухое делать. Гости потом сидят, давятся.
– Не сухое, - ответила Ольга, поправляя ложкой верхний слой.
– Ну я же вижу.
Она ничего не сказала. На споры про майонез, зелень и «а вот раньше делали как надо» сил уже не было. С утра она успела нарезать овощи, забрать торт, съездить за цветами, на ходу ответить клиенту по правкам, потом дома переодеть Мишу, заставить Лизу хотя бы убрать наушники с шеи и надеть что-то приличное, а потом еще привезти к свекрови два пакета продуктов, потому что «ну ты же все равно на машине».
И все это - между короткими рабочими сообщениями, которые она отправляла прямо из магазина, стоя у полки с консервами.
Юбилей у Галины Петровны был какой-то очень важный для нее. Шестьдесят пять. Она говорила о нем так, будто не день рождения, а государственный прием. Чтобы все как надо. Чтобы стол не хуже, чем у соседки Риммы на прошлой неделе.
Чтобы невестка не села в углу с кислым лицом. Чтобы дети рядом. Чтобы свечи были золотые, а не «дешевые, как на детском празднике». Чтобы родственники увидели, что у нее семья крепкая, сын при деле, внуки воспитанные, и все, как она любит говорить, «собраны вокруг матери».
Сергей с Ильей носили из комнаты в кухню стулья. Илья, младший брат Сергея, приехал с опозданием, пах морозом и сигаретами, молча чмокнул мать в щеку, Ольге сказал: «Если что, я мясо нарежу», - и тут же действительно встал к доске. В этом он всегда был хозяйственнее Сергея: либо молчал, либо делал. Без лишнего представления.
Сергей в дверях кухни остановился, посмотрел на стол и довольно присвистнул.
– Ну вот, совсем другое дело. Мама, видишь, все красиво.
Галина Петровна мгновенно смягчила лицо.
– Конечно красиво. У меня ж невестка хозяйственная. Не то что некоторые нынешние - только ногти да телефоны.
Это могло бы звучать как похвала. Для постороннего - даже ласково. Но у Ольги за десять лет выработался слух на такие интонации. «Хозяйственная» у Галины Петровны означало не «спасибо», а «полезная». Как мультиварка, которую удачно купили и которая пока не ломается.
***
Лиза зашла на кухню, уже переодетая, с прямыми распущенными волосами и тем самым лицом шестнадцатилетней девочки, на котором все написано еще до того, как она откроет рот.
– Мам, мне куда тарелки?
– В комнату неси, в шкаф. Верхняя полка.
– Там бабушкины бокалы, я их боюсь.
– И правильно боишься, - сказала Галина Петровна. - Они еще из Чехословакии. Не дай бог разобьешь.
Лиза закатила глаза так, что увидели все, и ушла. Сергей поморщился.
– Лиз, без этого.
– Я молчу вообще-то, - прилетело из комнаты.
Миша крутился под ногами с машинкой, нарезая круги между прихожей и кухней.
– Бабушка, а свечки где будут?
– На торте, где ж еще, - ответила та.
– А я буду задувать?
– Это не твой день рождения.
Миша надулся и убежал к телевизору.
Ольга вытерла руки о полотенце и на секунду прислонилась бедром к столешнице. Голова гудела так, как гудит к вечеру не от одного дела, а от десятка мелких поддергиваний. Подвинь. Принеси. Ответь. Не забудь. И главное - улыбайся, будто тебе самой в радость.
Телефон снова дрогнул. Клиент скинул правки с пометкой «срочно до утра». Ольга мельком прочитала, убрала экран и сунула телефон в карман фартука. До утра так до утра. Сейчас хотя бы этот вечер пережить.
***
В комнате уже собирались гости. Соседка тетя Валя в нарядной кофте с люрексом, двоюродная сестра Сергея с мужем, дальняя племянница, которую Ольга всегда забывала, как зовут, и еще какая-то знакомая Галины Петровны по поликлинике, которую та позвала «чтобы не скучно».
Все приносили коробки конфет, говорили «ой, как вкусно пахнет», целовали Галину Петровну в щеки. Сергей принимал пакеты, шутил, расправлял плечи, будто все само так красиво сложилось под его внимательным руководством.
Ольга поправила скатерть на углу стола. В такие моменты ей всегда хотелось не скандала, не признания и не красивых речей. Просто одной короткой нормальной фразы от мужа. Не для публики. Для нее. «Ты устала?» «Спасибо, что вытащила». «Сядь уже, я сам». Но Сергей становился особенно обаятельным именно в тех местах, где можно было быть хорошим сыном, братом, хозяином. Рядом с ней на это у него как будто не хватало отдельного голоса.
Когда все наконец уселись, Галина Петровна заняла центр стола, а Ольга по привычке оказалась сбоку, ближе к кухне, чтобы удобнее было вставать за горячим. Лиза села рядом с матерью, Миша - между Ольгой и Сергеем, потому что иначе тянулся бы через всех за огурцами и что-нибудь непременно опрокинул. Илья устроился напротив, налил себе воды и сразу как-то внутренне съежился, будто заранее чувствовал: сегодня лучше не отсвечивать.
Первый тост был за здоровье. Второй - за «чтобы дети не забывали мать». Третий Сергей взял на себя. Сказал красиво, с паузами, с тем самым бархатным голосом, который появлялся у него на праздниках и почему-то почти никогда дома.
– Мам, ты у нас стержень. Все, что у нас есть, во многом от тебя. Спасибо тебе, что держала нас, пока мы были маленькие, и держишь до сих пор.
Галина Петровна промокнула уголки глаз салфеткой. За столом зашумели «правильно», «это точно», «хорошо сказал». Ольга жевала кусочек курицы и смотрела в тарелку. Ей хотелось только, чтобы никто не дергал ее хотя бы минут десять. Просто сесть и съесть салат без необходимости вставать, передавать, соглашаться, улыбаться.
Разговор за столом пополз по привычным семейным маршрутам: кто сколько платит за коммуналку, как поднялись цены, кому пора менять окна, где дешевле колбаса и какие сейчас «бессовестные» стоматологии. Тетя Валя пожаловалась, что ей насчитали за балкон столько, будто не рамы ставят, а золотом обшивают. Галина Петровна сразу подхватила:
– Вот и мне окна давно надо. Но я все думаю, не сейчас. Пенсия не резиновая.
Ольга машинально подняла голову.
– Я могу вам дать контакт. Нам же ставили по нормальной цене. И если хотите, часть я могу добавить, чтобы сразу все сделать, а не мучиться по одной раме.
Она сказала это спокойно, как говорила уже не раз про все подряд: про лекарства, про холодильник, про зимнюю куртку свекрови, про плиту, когда та сломалась. Помогала она часто. Просто почти всегда молча потому, что не хотела потом слушать, как это странно считают в заслугу не ей, а «семье вообще».
Галина Петровна откинулась на стуле, посмотрела на нее поверх бокала и усмехнулась:
– Ну да, теперь-то можно помогать. Мой сын тебя когда-то из нищеты вытащил, теперь можешь и отблагодарить.
Кто-то за столом хмыкнул, будто это шутка. Тетя Валя тут же сказала:
– Ой, Галь, ну ты как скажешь...
И все. Больше ничего. Ни вздоха, ни «мам, хватит», ни неловкого «ну что вы». Только это липкое семейное молчание, когда грубость бросают на стол, как кость, а остальные делают вид, что это просто часть сервировки.
Ольга почувствовала, как внутри у нее что-то медленно, очень медленно поднимается от живота к горлу. Даже не обида сначала. Жар. Лиза рядом перестала звенеть вилкой о тарелку. Миша ничего не понял, тянулся за помидором.
Ольга посмотрела на Сергея.
Он должен был сказать хотя бы одно слово. Любое. «Мам». «Перестань». «Не надо». Но Сергей только виновато улыбнулся, чуть развел руками и сказал тем самым мягким тоном, от которого ей всегда хотелось швырнуть что-нибудь в стену:
– Ну что ты, она так шутит. Не заводись.
Вот это и оказалось хуже самой фразы. Не «нищета». Не «мой сын». А это привычное: сгладь сама, не порть, не начинай. Будто именно ее реакция, а не их слова, была здесь проблемой. Будто ей опять предлагали стать тряпкой, которой быстро проведут по столу, чтобы не видно было пятна.
Ольга положила вилку.
– А мама до сих пор правда так думает? - спросила она очень спокойно.
Сергей насторожился сразу. Он слишком хорошо знал этот ее голос. Не высокий, не обиженный. Наоборот - ровный, почти без воздуха, как будто внутри все перестало дрожать и стало твердым.
– Оль, не начинай при людях.
Лиза подняла глаза на отца. Илья перестал есть.
Ольга посмотрела на мужа и вдруг ясно ощутила одну простую вещь: при людях она как раз десять лет и молчала. При людях и дома. После его материных фраз, после его красивых тостов, после его «ну не бери в голову», после всех тех вечеров, когда ее вклад тихо переписывали на него, а она из любви, усталости или глупого желания мира не поправляла.
– При людях я как раз десять лет молчала, - сказала она.
Галина Петровна раздраженно шевельнула губами.
– Ой, только не надо устраивать на моем дне рождения сцену.
– Да нет, никакой сцены, - ответила Ольга и даже не повернулась к ней. - Мне просто стало интересно, Сергей. Ты правда ни разу не поправил маму? Или тебе удобно, что она до сих пор рассказывает, будто ты меня вытащил?
– Оля, хватит, - тихо сказал Сергей. - Дома поговорим.
– А что дома? Опять скажешь, что она старый человек и не надо обращать внимания? Или что не при детях?
Лиза сидела прямо, не моргая. Ольга боковым зрением видела, что дочь уже не на бабушку смотрит, а на отца. И от этого было и больнее, и почему-то легче. Потому что наконец хоть кто-то видел, где на самом деле происходит предательство.
Сергей попытался вернуть все в шутку.
– Ну давай еще сейчас семейную бухгалтерию на стол вывалим.
– А давай, - сказала Ольга.
И вот тут в комнате стало тихо по-настоящему. Даже Миша замер с вилкой в руке.
***
Ольга не собиралась этого делать. Не за этим ехала. Не для этого с утра стояла над салатами и одновременно отвечала клиенту, где сдвинуть блок в презентации. Она вообще много лет ничего такого не собиралась. Просто каждый раз было не время. Не место. Не при детях. Не на похоронах. Не на дне рождения. Не после смены. Не когда Сергей без работы. Не когда ипотека. Не когда Лиза маленькая. Не когда Миша температурит. Всегда находился повод, почему правда может еще полежать тихо.
– Когда мы с тобой съехались, - сказала она, глядя на Сергея, - у меня была работа в агентстве, своя машина и накопления. А у тебя был кредит, о котором ты мне сказал уже после переезда. Через две недели. Помнишь?
Сергей побледнел.
– Оль...
– Нет, подожди. Раз уж мама уверена, что ты меня из нищеты вытащил, давай хотя бы без фантазий.
Галина Петровна выпрямилась.
– Ты хочешь сказать, что мой сын жил за твой счет?
– Я пока еще ничего не хочу сказать вам, - отрезала Ольга. - Я с ним разговариваю. Хотя странно, что приходится при вас.
Она взяла салфетку, сложила ее вчетверо, положила рядом с тарелкой. Руки были холодные, хотя внутри жгло.
– За съемную квартиру первые восемь месяцев платила я, - продолжила она. - Потому что у Сергея были «сложности с проектом» и «деньги вот-вот должны прийти». Деньги приходили не всегда. А аренда - каждый месяц.
Сергей дернул плечом.
– Ну что ты сейчас вырываешь куски?
– Какие куски? Твой минус на карте? Потребительский кредит? Или тот момент, когда я закрывала проценты, потому что ты даже матери не хотел говорить, что влез?
Тетя Валя кашлянула и принялась ровнять вилкой салат, хотя есть перестала. Двоюродная сестра Сергея уставилась в тарелку с таким старанием, будто там могла открыться дверь. Лиза сидела белая, но не от ужаса. От какого-то тяжелого сосредоточения.
– Ипотека, если уж совсем честно, тоже не на твоем тосте стояла, - сказала Ольга. - Первый взнос был с моей машины и моих накоплений. Я ее продала, потому что иначе мы бы так и жили по съемным. Потом еще два года я закрывала больше половины платежа, пока у тебя были твои «переходные периоды». И все эти твои «проекты» почему-то всегда пережидались на моих деньгах.
– Не надо сейчас при всех, - процедил Сергей.
– А когда надо? Когда мама опять скажет, что ты меня спас? Или когда дети окончательно поверят, что отец у них герой, а мать просто удачно пристроилась?
Галина Петровна всплеснула руками.
– Сильному мужчине не стыдно помочь жене, между прочим!
– А кто спорит? - Ольга наконец повернулась к ней. - Только вы бы хоть иногда интересовались, кому именно и от чего помогали.
Сергей стукнул ладонью по столу не сильно, но так, что у Миши подпрыгнула ложка.
– Оля, все. Прекрати.
– Что прекрати? Говорить правду? Или не вывозить дальше твою красивую семейную версию?
Она слышала себя как будто чуть со стороны. Голос не срывался. Не повышался. Именно это и делало все страшнее. Слова шли ровно, как будто годами стояли в очереди и теперь наконец двинулись.
– Я и в декрете работала, если уж на то пошло, - сказала она. - Сначала с Лизой. Потом с Мишей. Ночами. Когда вы все спали.
Галина Петровна фыркнула.
– Все работают. Что теперь, медаль тебе дать?
Ольга посмотрела на нее в упор.
– Не надо медаль. Достаточно было не рассказывать, что меня кто-то вытащил.
Она перевела взгляд на Сергея.
– Помнишь, как это было? Лиза еще маленькая, в комнате кроватка, я на кухне за ноутбуком, потому что днем ребенок на мне, а ночью надо добить макет. Миша потом родился - та же история. С коляской на балконе укачивала и одной рукой отвечала заказчику. Потому что у тебя были проекты, которые вот-вот выстрелят. Они почему-то все время не выстреливали. Но деньги на памперсы, аренду и продукты почему-то находились. Странно, правда?
Сергей стиснул зубы.
– Не передергивай.
– Что именно? Что я в три ночи сидела с температурой и правила тексты? Или что ты в это время спал, потому что тебе с утра надо было «по встречам»?
Тут Лиза не выдержала.
– Я помню, - сказала она.
Все снова повернулись к ней.
Дочка сжала вилку так, что костяшки побелели.
– Мам, ты даже в роддоме отвечала на письма. Не прям там, ладно. Но когда Мишу привезли домой. Я ночью вставала пить, а ты сидела на кухне с ноутбуком и не включала большой свет, чтобы его не разбудить. И еще у тебя молоко убежало, потому что ты с кем-то по телефону говорила про оплату.
Ольга моргнула. Эту сцену она и сама забыла. Или думала, что забыла.
Сергей резко повернулся к дочери.
– Лиза, не лезь.
– А почему не лезь? - спросила она, и голос у нее уже дрожал. - Ты же сам всегда молчишь, когда бабушка начинает.
Галина Петровна вспыхнула.
– Ты на кого голос повысила?
– Ни на кого, - ответила Лиза. - Я просто не люблю, когда про маму так говорят.
Миша смотрел на всех круглыми глазами.
– А что такое нищета? - спросил он в самый неподходящий и потому самый страшный момент.
Никто не ответил. Даже Галина Петровна осеклась.
***
Илья наконец поднял голову. Лицо у него было усталое, как у человека, который долго сидел в тесной комнате и наконец открыл форточку.
– Первый взнос правда был не от Сереги, - сказал он спокойно. - Я тогда еще ему денег подкидывал, чтоб он совсем не провалился. И Оля про это знала. И молчала. Все время.
Сергей резко к нему повернулся.
– И ты туда же?
– А куда «туда же»? - так же спокойно спросил Илья. - Ты ж сам молчал все эти годы. Я тоже молчал. Хватит, наверное.
Галина Петровна покраснела пятнами.
– Вот, значит, как. На моем празднике решили из сына тряпку сделать?
– Никто его не делает, - сказала Ольга. - Он сам очень хорошо справился. Просто ему было удобно стоять красиво на том, что тянула я.
– Ты хочешь сказать, что он жил у тебя на шее? - почти выкрикнула свекровь.
– Нет, - ответила Ольга. - Я хочу сказать, что десять лет, пока вы называли меня удачно пристроенной, он молчал. И позволял вам это говорить при детях. Вот это я хочу сказать, Галина Петровна!
Сергей встал так резко, что стул скрипнул по полу.
– Все. Хватит. Дома поговорим.
Ольга посмотрела на него снизу вверх. И вдруг увидела не опору, не мужа, не даже виноватого человека. А мужчину, который до последнего надеялся, что главное - удержать лицо, а не защитить женщину рядом.
– Ты не меня сейчас боишься, - сказала она тихо. - Ты злишься, потому что без моего молчания ты здесь уже не герой.
Он побагровел.
– Ты сейчас меня при всех позоришь.
– Нет, Сереж. Это ты меня при всех десять лет не поправлял.
Она сказала и почувствовала, как у нее задрожали руки под столом. Не от злости уже. От того самого края, за которым либо сейчас разревешься у всех на глазах, либо надо уходить немедленно.
Миша прижался к ее локтю.
– Мам, ты куда?
Ольга встала.
– Сейчас.
Сергей шагнул к ней.
– Сядь. Потом пойдешь.
Она посмотрела на него так, что он убрал руку.
Ольга вышла в прихожую, нащупала на вешалке свое пальто, и только тут поняла, что пальцы не слушаются. Пуговица не попадала в петлю, молния на сумке заедала, серьга цеплялась за шарф. В комнате за спиной еще продолжали что-то говорить - свекровь высоким обиженным голосом, Сергей раздраженно, тетя Валя примирительно, Лиза уже совсем без детского терпения. Но слова слипались в один гул.
Она достала телефон и открыла приложение такси. Руки дрожали так, что два раза промахнулась мимо адреса. И вдруг очень ясно вспомнила дурацкую мелочь: она всегда вызывала такси всем. Свекрови - из поликлиники. Сергею - если машина в сервисе. Лизе - когда поздно с курсов. Себе почти никогда. Сама доедет, дойдет, потерпит. А сейчас стояла в прихожей чужой квартиры и вызывала машину себе, будто только что впервые разрешила это сделать.
Сергей вышел следом.
– Ты что устраиваешь?
Она не подняла на него глаз.
– Ничего. Я уезжаю.
– Куда?
– Домой.
– А дети?
Вот это «а дети» появлялось у него всегда именно тогда, когда нужно было остановить ее, а не решить что-то самому.
Лиза уже стояла в коридоре, бледная, сжатая, как струна. Миша выглядывал из-за ее руки.
– Мам, ты куда без нас? - спросил он.
Ольга присела перед ним, поправила ему воротник, который он уже успел завернуть внутрь.
– Досидите праздник без меня, - сказала она и подняла глаза на Сергея. - У вас это хорошо получается.
Эта фраза вышла тише, чем ей хотелось, но, кажется, именно поэтому попала куда надо.
Сергей дернулся, будто хотел что-то сказать, но телефон уже показал: машина подана.
– Мам, я с тобой, - вдруг сказала Лиза.
Ольга посмотрела на дочь. Очень хотелось кивнуть. Забрать ее, уехать вместе, хлопнуть дверью так, чтобы люстра звякнула. Но рядом стоял Миша, растерянный, маленький, с машинкой в руке. И тащить детей в этот разрыв прямо сейчас было бы еще одной сценой, которую потом разгребать ей же.
– Нет, - сказала она. - Останься с братом, у бабушки праздник.
Лиза сжала губы и кивнула.
***
В лифте Ольга наконец позволила себе выдохнуть. Не заплакать еще. Просто выдохнуть. В зеркале напротив увидела свое лицо - бледное, чужое, с яркими пятнами на щеках, как после температуры. Серьги казались слишком длинными, помада - слишком уместной для чужого праздника и слишком нелепой для этого момента.
В машине пахло елочной вонючкой и чем-то сладким. Водитель посмотрел в зеркало один раз, оценил ее лицо и вопросов не задавал. Только спросил:
– Через дворы или по проспекту?
– Как быстрее, - сказала Ольга.
Телефон в руке дрожал от сообщений. Сергей. Лиза. Снова Сергей. Потом Илья: «Ты доехала?» Она ответила только ему: «Еду». Больше никому. Если бы сейчас открыла Сережины сообщения, либо сорвалась бы, либо расплакалась бы прямо в салоне.
Дом встретил тишиной. Ольга открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и сначала просто встала, не разуваясь. В квартире пахло их обычной жизнью - стиральным порошком, детским шампунем, чем-то хлебным от утренних тостов. Здесь не было ни Галины Петровны, ни ее тонкого яда, ни семейных полуулыбок. Но легче не стало сразу. Стало пусто.
Она медленно сняла пальто, поставила сапоги ровно, будто от этого что-то еще можно удержать в порядке. Пошла в ванную, сняла серьги, положила их на полку, как чужие. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало и только тогда увидела, что тушь все-таки поползла в уголках глаз.
На кухне поставила чайник. Открыла шкаф, достала кружку, потом почему-то убрала обратно и взяла другую, самую простую, без рисунка. Села за стол, положила телефон экраном вниз. Чайник закипал слишком долго.
И вот тогда ее накрыло.
Ольга села, уперлась локтями в стол и заплакала. Так, как плачут не от одной фразы даже, а от усталости длиной в годы. От того, что в чужой семье тебя все это время можно было назвать кем угодно, а муж рядом молчит, лишь бы не потерять своего удобного лица.
От Лизиного «ты даже в роддоме отвечала на письма». От того, что Илья, который всегда молчал, все-таки сказал. От Мишиного «мам, ты куда без нас». От того, что дом, который она держала как умела, оказывается, стоял еще и на большом вранье, которое все давно знали по кускам.
Она плакала долго, пока вода в чайнике не остыла и не щелкнула сама. Потом встала, снова включила его, вытерла лицо кухонным полотенцем, потому что салфетки закончились, и вдруг заметила на столе школьную тетрадь Миши с кривой буквой «Ж». Жук. Жираф. Жизнь. Все лежало на своих местах, как будто можно просто досидеть до ночи и ничего не решать.
Когда щелкнул замок, она уже умылась еще раз, но глаза все равно были красные.
Сначала вошла Лиза. Быстро, без обычного «мы пришли». За ней - Миша, притихший. Последним Сергей.
Он закрыл дверь аккуратно, почти бесшумно, как человек, который уже не хозяин положения и сам это чувствует.
– Мам, а ты чего уехала? - спросил Миша, снимая ботинки. - Бабушка торт даже без тебя резала.
Ольга подошла к нему и помогла расстегнуть куртку.
– Потому что мне надо было домой.
– А мы тоже домой хотели.
– Теперь вы дома.
Миша кивнул, вроде удовлетворился, и убежал в комнату с машинкой.
Лиза осталась на кухне. Села на край табуретки, посмотрела на мать.
– Ты нормально?
Ольга кивнула.
– Нормально.
Дочь скривилась.
– Врешь.
– Сейчас да.
Лиза хотела что-то еще сказать, но взглянула на отца и встала.
– Я к Мише.
Когда они остались вдвоем, стало слышно, как на плите остывает чайник.
Сергей не садился. Стоял у двери кухни, будто не был уверен, можно ли проходить дальше.
– Ты перегнула, - сказал он наконец. Но уже без прежней уверенности, почти по инерции.
Ольга подняла на него глаза.
– Я?
– Не надо было при детях. И при всех. Можно было потом.
Она устало усмехнулась.
– Потом я слышу десять лет.
– Мама старая, она ляпнула...
– А ты? Ты что сделал?
Сергей провел ладонью по лицу.
– Я не хотел скандала на ее дне рождения.
– Зато ты отлично готов был оставить меня сидеть там после этого.
Он промолчал.
– Ты хоть раз ее поправил? - спросила Ольга. - Хоть один раз не при мне, без свидетелей? Сказал: мама, не выдумывай, Оля нас тянула не меньше, а местами больше? Хоть раз? И это про нищету... У меня просто слов нет!
Сергей смотрел в пол.
– Я не думал, что это так важно.
Ольга даже не сразу ответила. Просто посмотрела на него долго.
– Конечно, не думал. Тебе удобно было.
Он резко поднял голову.
– Да хватит уже это слово.
– Почему? Оно очень точное. Тебе удобно было быть молодцом на том, что делала я. Удобно было, что мать тебя хвалит. Удобно, что дети не знают половины. Удобно, что я не выношу сор из дома.
– Я тоже работал.
– Работал. И я работала. Только почему-то, когда не хватало, это всегда закрывалось не твоими тостами.
Он открыл рот, закрыл. Потом тихо сказал:
– Я не думал, что Лиза это помнит.
– А я думаю, она помнит гораздо больше, чем нам обоим полезно.
Сергей все-таки сел. Сгорбился, уперся локтями в колени. Не как победитель, не как обиженный муж даже. Скорее как человек, которого наконец поставили перед очень неприятным зеркалом.
– Что теперь? - спросил он.
Ольга посмотрела на чайник.
– Не знаю, - сказала она. - Но обратно делать вид, что ничего не было, я не буду.
– И что ты хочешь? Извинений от мамы?
Она обернулась.
– Нет. От нее я давно ничего не жду. От тебя тоже уже поздно ждать красивых слов. Я хочу хотя бы один раз увидеть, что ты не спрячешься за «потом» и «не при людях».
Он молчал.
– Завтра ты сам поговоришь с Лизой, - сказала Ольга. - Не я. Сам. И с матерью своей тоже сам. Без меня. Без моего перевода. Без того, чтобы потом прийти и сказать «ну она же возрастная». И Мише объяснять, почему сегодня было вот это все, тоже будешь не одним словом «поругались».
Сергей потер шею.
– Ты сейчас ставишь мне условия?
– Нет, - ответила Ольга. - Я просто больше не собираюсь быть прослойкой между тобой и последствиями.
Из комнаты донесся голос Миши:
– Лиз, а нищета - это когда денег нет или когда бабушка злая?
Лиза что-то быстро ему зашептала в ответ.
Ольга закрыла глаза на секунду. Потом достала из шкафа еще одну кружку, поставила на стол, но чай налила только себе.