Екатерина открыла дверь плечом, потому что в левой руке был маленький чемодан, в правой - пакет из аэропорта с детскими мелочами: Мише машинка с мигающими фарами, Полине крем для рук с вишней и мармеладки, которые дочь уже вроде переросла, но все равно всегда ждала именно из маминых поездок.
В волосах стоял сухой запах самолета и чужого кондиционера, поясница ныла после дороги, глаза слипались, но настроение все равно держалось на хорошем остатке дня.
Встреча в Казани, из-за которой она моталась почти два месяца, наконец сложилась как надо. Контракт не просто не сорвался - его подписали на тех условиях, которые она отстаивала до последнего. Хотелось только душ, тишину и на минуту прижаться лицом к теплой шее спящего Мишки, пока он не проснулся.
Но уже в прихожей Катя почувствовала, что дома воздух другой.
Не страшный. Не такой, чтобы сразу подумать о беде. Просто какой-то пустой и тугой одновременно. Не валялись у тумбочки Мишины машинки, не пахло ни едой, ни детским шампунем, телевизор не бубнил фоном. Свет горел только в большой комнате. И Андрей сидел там не развалившись, как обычно по вечерам, а прямо, на краю кресла, в джинсах и рубашке, будто не жену ждал из поездки, а вызов к начальству.
Катя поставила пакет на пуфик, стянула шарф, прислушалась. Из детской доносилось легкое посапывание - их младший, Миша уже спал. За стеной было тихо - значит, Полина тоже уже легла или, скорее, сидела с телефоном под одеялом и делала вид, что спит.
– Вы чего не спите? - спросила она негромко. - Полина легла?
– Легла, - ответил Андрей.
Он даже не подошел помочь с чемоданом. И не поцеловал ее. Вот тогда внутри что-то насторожилось уже по-настоящему.
– Что-то случилось?
– Нам надо поговорить.
Катя сразу подумала о детях. Что Полина в школе во что-то влезла. Что Миша опять кашлял. Что у Андрея на работе очередная гадость. Все, что угодно, только не то, что прозвучало дальше.
– Я хочу сделать ДНК-тест на Мишу, - сказал Андрей. - Я не уверен, что это мой сын.
Она не сразу поняла, что услышала. Слова были знакомые, русские, каждое отдельно ясное, а вместе - как будто чья-то чужая реплика случайно провалилась в их прихожую. Катя стояла в пальто, с сумкой на плече, уставшая после дороги, и смотрела на него так, будто он вдруг заговорил не своим голосом.
Потом медленно сняла сумку. Поставила на пол очень аккуратно, словно любое резкое движение сейчас что-то окончательно сломает.
– Ты сейчас что сказал?
Андрей встал. Не подошел к ней, не коснулся плеча, ничего. Просто выпрямился.
– Я хочу сделать тест. Я не уверен.
– В чем именно?
– Катя, не надо делать вид, что ты не понимаешь!
Тогда жар ударил ей в лицо так резко, что даже уши заложило.
– Нет, ты мне скажи словами, - произнесла она уже громче. - В чем ты не уверен?
– В том, что Миша мой сын.
Она смотрела на него и почему-то в эту секунду вспоминала не важные семейные даты, не свадьбу, не роддом. А какую-то россыпь мелочей, от которых и состоит жизнь. Как Андрей сам выбирал Мише первую футбольную форму, хотя мальчику было всего четыре и толком мяч он не пинал. Как таскал его на плечах по зоопарку, пока Катя фоткала их со спины. Как учил крутить педали на синем велосипеде и потом полвечера мазал ссадину на коленке зеленкой. Как они вдвоем ночью стояли у кроватки, когда у Миши был ложный круп, и Андрей дрожащими руками держал ингалятор.
И все это сейчас стояло рядом с одной фразой. Будто кто-то взял их дом, вывернул ящик с детскими рисунками и кинул туда грязную тряпку.
– Ты совсем с ума сошел? - выдохнула она. - Ты решил, что я могла тебе чужого ребенка родить?
– Не ори.
Катя даже засмеялась - коротко, не веря, что все это происходит на яву.
– Не орать? Ты мне с порога говоришь, что не уверен, твой ли мой сын, и я должна это обсудить тихо? Сесть, может, чай сделать?
Андрей упрямо смотрел на нее снизу вверх, как человек, который приготовил неприятный разговор и теперь цепляется за свою логику, чтобы не развалиться под ее криком.
– Ты часто уезжаешь по своим командировкам, просто бесконечно. Он на меня не похож. Я имею право знать правду.
Именно эта холодная формулировка и оказалась страшнее любого ревнивого всплеска. Не пьяный бред, не вспышка в ссоре, не «я не выдержал». Спокойное, почти деловое: имею право знать. Как будто речь шла о спорной расписке или ошибке в документах, а не о ее теле, ее верности и ребенке, который спал в соседней комнате.
– Правду? - повторила она. - Ты десять лет живешь со мной и считаешь, что я могла тебе в лицо врать и растить чужого ребенка под твоей фамилией?
– Я ничего не считаю окончательно. Я просто хочу проверить.
– А в чем разница, Андрей? Ты это уже произнес. Ты уже меня туда поставил!!!
Она сорвала с себя пальто и швырнула на пуфик. Пакет с мармеладом съехал на пол, крем для рук выкатился под тумбочку.
– Ты не просто с ума сошел. Ты это месяцами носил в голове? Смотрел на меня, ложился со мной в одну кровать, ел со мной, слушал, как Миша тебе рассказывает про садик, и параллельно думал, что я могла тебе чужого ребенка подсунуть??
Андрей сжал челюсть.
– Не месяцами.
– А сколько? Неделю? Две? Или с того момента, как твоя мать сказала, что он «не в вашу породу»?
Он дернулся глазами. Этого было достаточно.
Катя замерла.
– Так это она!
– Она тут ни при чем.
– Врешь.
Он отвернулся к окну.
– Она просто... пару раз говорила. Что мальчик светлый. Что у нас в семье таких не было. Что ты все время в разъездах. Что нормальная жена не исчезает из дома на несколько дней.
Катя уставилась на него, не мигая.
– И ты это слушал?
– Я не могу не слышать, что мне говорят!
– Можешь. Если хочешь. Когда тебе говорят, что твоя жена много работает, а не по любовникам бегает, можно вообще-то не кивать как дурак.
Он резко повернулся.
– Я не кивал как дурак.
– Нет? А что ты делал? Приглядывался? Сравнивал уши? Нос? Разрез глаз? Сидел и думал: надо же, не в нашу породу, прямо загадка природы?
Катя сама слышала, что говорит уже зло, почти некрасиво. Но тормозов внутри больше не было. Они куда-то делись между аэропортом и этой фразой про тест.
Ей вдруг вспомнились все эти колкости свекрови, которые она столько лет складывала в коробку «не обращай внимания». «Катя опять улетела?» «А дети с кем?» «Я в свое время дома сидела, а не по отелям». «Миша совсем не ваш». «Вот Полина сразу видна, а этот...» Всегда не в лоб, всегда как бы походя, между чаем и салатом. Катя злилась, Андрей говорил: «Не бери в голову, у мамы язык длинный». Не бери. А сам, значит, брал. И носил.
– Господи, - сказала она уже тише. - Ты реально смотрел на своего сына как на улику?
– Не начинай драму.
Вот на этой фразе ее и разорвало по-настоящему.
– Драму?! - крикнула она так, что сама вздрогнула от своего голоса. - Ты мне сейчас предлагаешь не драматизировать то, что мой муж считает меня способной родить от другого и пять лет молчать?
Из коридора показалась Полина. Волосы растрепаны, лицо бледное, футболка перекручена.
– Мам...
Катя обернулась на дочь и на секунду сбилась. В детских глазах уже был не сон, а страх и стыд - тот самый, взрослый, когда понимаешь: дома случилось что-то такое, что не рассосется утром.
– Иди в комнату, - сказала Катя.
– Что случилось?
– Полина, не сейчас.
Дочь постояла секунду и ушла, но дверь не закрыла. Конечно. В таких квартирах двери уже не помогают.
Андрей поморщился.
– Не надо при детях.
– А когда ты решил, что я тебе изменила, это было не при детях? Они в вакууме живут?
– Я не говорил, что ты изменила.
Катя уставилась на него.
– А что ты сказал? Давай, подбери точную формулировку. Может, я зря так нервничаю. Может, у тебя есть мягкая юридическая версия для ситуации, когда муж не уверен, его ли ребенок у жены?
Он молчал. И именно это молчание было хуже любых слов. Не было тут другой версии. Никакой.
– Ты просто не понимаешь, как это выглядит со стороны, - сказал он наконец.
– Нет, Андрей. Это ты не понимаешь, что ты сейчас сделал!
– Я тоже живой человек. Я тоже могу сомневаться.
– В чем? Во мне? Или в себе? Или в том, что я не завишу от тебя так, как тебе хотелось бы?
Он нахмурился.
– Опять ты про деньги и свою независимость.
– А про что мне быть? Про любовь? Ты сейчас выбил ее из меня одной фразой.
Она шагнула ближе, не чувствуя уже ни усталости после дороги, ни тяжести пальто на полу, ни сухости во рту.
– Тебя бесит не Миша, не тест и не похож-не похож. Тебя давно бесит, что я не маленькая при тебе. Что я не сижу и не жду, когда ты разрешишь мне жить. Что квартира моя. Что я зарабатываю. Что я уезжаю и возвращаюсь без отчета в позе виноватой школьницы. И ты решил ударить туда, где больнее всего!
– Не неси ерунду.
– Это не ерунда. Это единственное, что в этой грязи хотя бы логично. Потому что если ты правда думал только про внешность ребенка, ты вообще дурак. А если это все-таки про меня, тогда хотя бы складывается.
Он отвел взгляд. И Катя увидела в этом взгляде все: и уязвленность, и злость, и то, как удобно было теперь назвать это «сомнениями», а не тем, чем оно было на самом деле.
Она села на банкетку, потому что ноги вдруг перестали держать. Закрыла лицо руками. Слезы пошли сами - не тихие, не красивые, не такие, как в фильмах, а злые, тяжелые, с застревающим воздухом.
– Я тебя так любила, Андрей, - сказала она сквозь пальцы. - Реально любила. Я тебе двух детей родила. Я с тобой десять лет жизнь строила. Я думала, ты мой человек. А ты смог про меня вот это подумать.
Он сделал шаг к ней.
– Катя...
– Не подходи.
Она подняла голову. Лицо было мокрое, глаза горели, но голос уже начал холодеть. У нее всегда так: самое страшное в ней наступало не во время крика, а после, когда слезы кончались и внутри выстраивалась прямая линия.
– Хорошо, - сказала она. - Тест будет.
Андрей даже выдохнул. Не специально, но Катя заметила. И это выдохнувшееся облегчение стало еще одним унижением: он правда думал, что если она согласилась, то полдела сделано.
– И с этого момента ты здесь не живешь, - добавила она.
Он моргнул.
– В смысле?
– В прямом. Квартира моя. Мне сейчас не нужен рядом человек, который смотрит на меня как на женщину, способную родить от кого-то на стороне и врать ему в лицо пять лет.
– Ты перегибаешь.
– Нет. Это ты перегнул так, что дальше уже некуда.
– Катя, нельзя же вот так из-за эмоций...
– Это не из-за эмоций. Это из-за того, что ты меня унизил так, как я даже врагу бы не простила.
Он начал ходить по прихожей, как ходил всегда, когда терял привычную почву и пытался вернуть себе хоть какую-то высоту движением, голосом, тоном.
– А дети? Ты о них подумала? Ты хочешь, чтобы они видели, как я с сумками среди ночи...
– Я хочу, чтобы они не жили рядом с человеком, который считает их мать способной на такую подлость. По крайней мере какое-то время.
– Я этого не говорил.
– Да замолчи ты уже с этим «не говорил»! - крикнула она так, что он наконец остановился. - Поезжай к маме. Раз она так хорошо знает, от кого у меня дети, пусть теперь и утешает тебя у себя дома.
Он смотрел на нее долго. Не верил. Ждал, что сейчас она сама сдаст назад, как бывало после обычных ссор. Что скажет: не сейчас, завтра поговорим. Что Миша проснется и все перемелется. Что Полина выйдет в слезах. Что Катя испугается самой себя. Но она сидела прямая, заплаканная и совершенно чужая.
– Ты серьезно? - спросил он.
– Более чем.
***
Он пошел в спальню собирать вещи. Быстро, зло, почти молча. Выдвигал ящики слишком резко, бросал футболки в сумку не сложив, искал зарядку, потом вернулся за бритвой, потом снова за какими-то документами. Катя стояла в дверях спальни и следила не потому, что боялась за вещи, а потому что не хотела дать ему ни одного шанса снова втянуть ее в разговор на его условиях.
Полина сидела у себя на кровати, обняв колени.
– Мам, вы что, разводитесь?
Катя закрыла на секунду глаза.
– Я не знаю.
– Это из-за Миши? - спросила дочь почти шепотом.
У Кати внутри все болезненно сжалось.
– Ты слышала?
– Немного.
Конечно. Немного. В таких домах дети слышат немного и догадываются обо всем остальном.
– Иди спать, - сказала Катя. - Завтра поговорим.
Полина кивнула, но не ушла сразу.
– Мам... ты же не... - она запнулась, будто сама не могла произнести эту грязную мысль до конца.
Катя подошла и села рядом с ней на край кровати.
– Даже не смей это в голове докручивать, слышишь? Никогда.
Полина кивнула и вдруг уткнулась ей в плечо. По-подростковому неловко, одной щекой, быстро, но Катя почувствовала, как дочь дрожит. Успокаивать у нее сейчас не было сил. Она только погладила ее по волосам.
Миша спал. Рот приоткрыт, руки раскинуты, из-под одеяла торчала пятка. Под кроватью лежал трактор, который Катя привезла ему еще из прошлой командировки. Она постояла в дверях детской секунду дольше, чем надо, и вдруг ее накрыло новой волной: этот маленький теплый мальчик в пижаме с динозаврами сейчас стал для взрослого мужика предметом проверки.
Когда Андрей вышел в прихожую с сумкой, лицо у него уже не было уверенным. Скорее злым и потерянным одновременно.
– Ты потом пожалеешь, - сказал он.
Катя открыла дверь.
– Может быть. Но не сегодня.
– Катя...
– Иди.
Он постоял еще секунду. Хотел то ли сказать что-то последнее, то ли надеялся, что окликнут. Не окликнули.
Дверь закрылась за ним тихо. Без хлопка. В лифте что-то щелкнуло, зашуршал трос, потом подъезд снова затих.
***
Катя повернула замок и только тогда сползла по стене прямо в прихожей, под детскими куртками и пакетами из магазина. Плакать уже не получалось даже зло. Она задыхалась, прижимала кулак ко рту, чтобы не разбудить Мишу, и думала об одном и том же по кругу: он это не в ссоре сказал, не сгоряча, он с этим жил.
Через несколько минут Полина тихо вышла с пледом.
– Мам...
– Иди спать.
– Ты замерзнешь.
Катя подняла на нее лицо, красное и мокрое. Полина молча накинула на нее плед и села рядом на пол.
– Это не из-за твоей работы, да? - вдруг спросила она.
Катя посмотрела на дочь.
– А ты как думаешь?
– Думаю, бабушка опять что-то говорила.
Катя даже сквозь слезы горько усмехнулась.
– У тебя вообще детство было?
Полина пожала плечами.
– С вами быстро учишься.
Вот эта фраза больно полоснула отдельно. Катя протянула руку и притянула дочь к себе.
На следующий день дом выглядел так, будто ничего не случилось, и именно от этого было жутко. Та же кружка Андрея в сушилке. Те же кроссовки в коридоре, которые он забыл. Та же зубная щетка в стакане. И пустое место на стуле, где он обычно оставлял рубашку.
Миша проснулся веселый, спросил:
– А папа где?
– У бабушки.
– А зачем?
Катя мазала масло на хлеб и чувствовала, как слова застревают в горле.
– По делам.
Он кивнул и побежал строить гараж из подушек. У маленьких детей есть странная способность еще какое-то время жить внутри обычности, даже когда взрослые уже все сломали.
Полина, наоборот, была тише обычного. Села за стол, поковыряла омлет, потом спросила:
– Он правда так сказал?
Катя посмотрела на нее.
– Да.
– И ты теперь что?
– Не знаю пока.
Дочь кивнула. Не заплакала, не вспылила. Просто стала еще старше лицом.
***
Телефон разрывался с утра. Сначала Андрей, потом Нина Викторовна, потом снова Андрей, потом сестра Андрея с незнакомого номера. Катя не брала. Только к обеду прочитала его сообщение: «Тест я организую. Нужны документы Миши и твое согласие».
Ни «как ты», ни «прости». Сразу деловой тон. Как будто они спорили из-за страховки.
Она набрала сама.
– Слушай внимательно, - сказала, когда он ответил. - Тест будет. Я не собираюсь жить рядом с этим вопросом просто потому, что ты решил его себе придумать. Но назад ты просто так не войдешь.
Он помолчал.
– Я и не собирался пока.
– Не ври хотя бы сейчас. Ты отлично думал, что результат все закроет.
– А что мне еще думать? Если я ошибся...
– Не если. Ты уже ошибся в тот момент, когда это сказал.
– Катя, я тоже на нервах.
– Побудь еще.
Она отключилась первой и потом долго смотрела на свой телефон, будто это был какой-то чужой предмет.***
Тест сделали через три дня. Они встретились в частной клинике у метро. Андрей пришел раньше и стоял в холле под искусственной пальмой, ссутулившись, в сером свитере, который Катя ему когда-то сама выбирала. Увидев Мишу, сразу наклонился:
– Привет, Мишка.
Сын прижался к Катиной ноге.
– Почему ты у бабушки живешь?
Андрей открыл рот, но не ответил. Медсестра уже звала их в кабинет.
Мазок взяли быстро. Миша больше возмущался, что палочкой щекотно, чем боялся. Потом потребовал машинку из автомата в холле. Андрей полез в карман за мелочью, Катя уже достала свою.
– Не надо, - сказал он.
– Надо, - ответила она. - Я пока сама справляюсь.
Прозвучало жестче, чем хотелось. Но смягчать уже не стала.
Ждать результата нужно было две недели. Эти дни растянулись странно. Не как трагедия, а как очень неровная бытовая пауза, в которой каждая мелочь колола. Андрей звонил каждый день. Иногда только по делу: «Заберу Полину с английского», «У Миши сапоги у тебя или у меня в машине?», «Я привезу бумаги на садик». Иногда пытался заговорить человеческим голосом:
– Как ты?
– Нормально.
– Катя, я понимаю, что...
– Нет, не понимаешь.
Она не кричала. От этого ему, кажется, было еще хуже.
Нина Викторовна один раз все же дозвонилась.
– Катя, ты не драматизируй, - сказала свекровь своим ледяным, почти светским тоном. - Мужчина имеет право сомневаться, если жена вечно неизвестно где.
Катя даже растерялась от такой прямоты. Потом засмеялась - зло, коротко.
– Спасибо, Нина Викторовна. Теперь я точно понимаю, откуда у вашего сына такой богатый внутренний мир.
И положила трубку.
Полина в эти дни помогала молча. Следила за Мишей, сама убирала посуду, не закатывала глаза из-за просьб. Однажды вечером просто села напротив Кати на кухне и сказала:
– Мам, если что, я все равно с тобой.
Катя тогда только кивнула и отвернулась к чайнику, потому что если бы посмотрела на дочь, снова бы расплакалась.
Иногда ее накрывало ночью. Она лежала в своей половине кровати, на его подушке уже выветривался запах, а в голове крутились обрывки. Как он говорил «он на меня не похож». Как она не замечала, что это зрело. Как свекровь однажды на даче прищурилась: «Странно, что у вас оба такие разные». Как Андрей после одной ее поездки спросил с сухой ухмылкой: «Ну что, все порешала?» Тогда она еще подумала, что он просто устал.
Теперь многое вставало на место слишком поздно.
***
Результаты пришли в пятницу утром. Андрей позвонил через две минуты после письма. Голос был не радостный, не уверенный. Раздавленный.
– Я хочу приехать.
Катя посмотрела в окно. Двор был мокрый, на качелях болтался пакет, кто-то внизу ругался из-за парковки. Обычное утро.
– Приезжай. Дети в школе и в саду.
Он пришел через сорок минут с распечаткой в прозрачной папке. Вид у него был как у человека, который одновременно получил облегчение и потерял последнее оправдание.
Катя впустила его, показала на кухню. Он сел, положил бумагу на стол, но не двинул к ней. Как будто ей нужен был этот лист.
– Я идиот, - сказал он.
– Это не новость.
Он кивнул, даже не дернулся.
– Результат... ну, ты понимаешь.
– Поздравляю, - сказала Катя. - Сын твой. А доверие - уже нет.
Он закрыл глаза на секунду.
– Я знаю.
– Нет. Пока не знаешь. Если бы знал, не сидел бы сейчас с этим лицом, будто надо поставить точку и всем выдохнуть.
– А что мне делать? - спросил он тихо. - Скажи мне.
Катя смотрела на него долго. Вот этот вопрос она и ожидала. И боялась. Потому что очень легко в такие минуты снова начать делать за другого его работу: объяснить, как правильно каяться, что говорить детям, как возвращать мир, чем компенсировать, где встать, куда позвонить. Взять его вину, разложить по полочкам и еще помочь ему красиво из нее выйти.
– Нет, Андрей, - сказала она. - Я не буду тебе подсказывать.
Он поднял глаза.
– В каком смысле?
– В прямом. Ты теперь мне должен не подарок и не цветы. Ты должен сам понять, что именно ты разрушил и чем вообще можно попытаться это чинить.
– Я извинился.
– Вот именно. И думаешь, что этого достаточно.
– Я не думаю...
– Думаешь. Иначе не спрашивал бы у меня инструкцию.
Он потер ладонями лицо.
– Катя, я правда не знаю, как это исправить.
– Отлично. Вот и думай. Без меня.
Он молчал. Потом тихо сказал:
– Я не выдержал. Ты вечно сильная, вечно сама, вечно все можешь без меня. Я рядом с тобой иногда как...
– Не договаривай, - перебила она. - Мне сейчас неинтересно помогать тебе красиво объяснить, почему ты решил унизить меня самым грязным способом.
– Я не хотел унизить.
– А что хотел? Поставить меня на место? Проверить, насколько я все стерплю? Сделать так, чтобы я хотя бы раз оказалась снизу и оправдывалась?
Он вздрогнул. И Катя увидела, что попала туда, куда он сам себе даже словами не называл.
– Мне не нужен сейчас твой самоанализ, Андрей, - сказала она устало. - Мне нужен от тебя только один навык: понять, что результат теста не закрывает ничего автоматически.
– А если я хочу вернуться домой?
– Хотеть мало.
– Сколько это будет продолжаться?
– Столько, сколько нужно мне.
Он снова опустил глаза на стол. На ее кружку. На хлебницу. На трещину в клеенке у края. На все те мелочи, среди которых раньше жил автоматически.
– Можно я хотя бы с Полиной вечером поговорю? - спросил он.
– С Полиной - можно. С Мишей - тоже. Со мной - пока нет.
Он встал. Взял папку, потом словно вспомнил и оставил ее на столе.
– Тебе не надо?
– Нет, - сказала Катя. - Это тебе надо. Мне и так было все известно.
***
После его ухода она не плакала. Просто стояла у закрытой двери и слушала тишину в квартире. Потом взяла распечатку двумя пальцами и убрала в ящик с гарантийными талонами, инструкциями к технике и старой страховкой на машину. Туда, где лежат ненужные бумаги о том, что и так ясно.
Вечером Полина спросила:
– Он приезжал?
– Да.
– И что?
Катя налила ей суп.
– Сказала, что одна бумажка не возвращает его обратно автоматически.
Полина кивнула.
– Логично.
Миша рядом мазал хлеб сметаной и бормотал что-то про машинку. И слава Богу, что пока его мир все еще состоял из простых вещей.
Позже Андрей написал: «Завтра заберу Мишу в парк, если можно». Катя ответила: «Можно. В два». Через минуту пришло еще одно сообщение: «Я правда все разрушил?»
Она посмотрела на экран, перевернула телефон и оставила его на столе. Не ответила.
***
Утром в субботу Миша пришел к ней в кровать с машинкой и серьезно спросил:
– А папа теперь в гости приходит?
Катя провела рукой по его волосам.
– Пока да.
Он подумал и уточнил:
– А тапочки ему брать с собой?
Она уткнулась лицом в подушку и выдохнула. Смеяться и плакать одновременно - самое дурацкое чувство.
– Пока не надо, Миш.
В два Андрей пришел с новой курткой для сына. Ярко-синей, с нашивкой ракеты. Миша давно такую хотел. Катя открыла дверь, увидела пакет и сразу сказала:
– Не надо это показывать как аргумент.
Он покраснел.
– Я не поэтому. Он правда хотел.
– Хорошо. Тогда отдай ему и идите гулять.
Миша выскочил в коридор, увидел куртку, закричал от радости и повис у отца на руке. Андрей прижал его к себе слишком крепко, почти судорожно, будто хотел удержать не ребенка, а саму возможность все еще быть ему отцом без всяких лабораторий и чужих слов.
Катя стояла в дверях и смотрела. Сердце у нее, конечно, никуда не делось. И любовь за одну ночь не сгорает в пепел, как бы удобно это ни звучало. Просто рядом с любовью теперь стояла еще одна вещь - холодная и твердая: дверь, которую она сама решала, когда открывать и на сколько.
Когда они ушли, Катя вернулась на кухню, увидела на сушилке две чистые кружки и зачем-то убрала одну в дальний шкаф. Просто пока так.
Полина наблюдала за ней от стола.
– Это ты специально? - спросила она.
Катя взяла полотенце, вытерла руки.
– Да.
***
Вечером Андрей привел Мишу обратно. Сын тащил в руках палку, которую нашел в парке и объявил мечом, и всю дорогу от лифта рассказывал про белку, горку и «папа меня на качели очень сильно крутил». Андрей стоял на пороге усталый, с этим внимательным, почти виноватым выражением лица, как у человека, который теперь каждое слово взвешивает вдвое дольше.
Он машинально шагнул было глубже в квартиру, как делал всегда. Катя спокойно сказала:
– Дальше не надо.
Он сразу остановился. Кивнул. Передал ей рюкзачок, пакет с недоеденным печеньем, куртку, которую Миша успел снять.
Потом, уже стоя на коврике, Андрей медленно наклонился и начал снова надевать ботинки, которые успел стянуть автоматически. Сам себе напомнил, что теперь это не его дом по умолчанию.
Катя взяла из его рук рюкзак.
– Во вторник у Полины собрание, - сказал он. - Я могу пойти, если ты не хочешь со мной пересекаться.
– Пойдешь, - ответила она. - Но отдельно.
– Понял.
Он выпрямился, посмотрел на нее, будто хотел что-то сказать человеческое, не выученное, не жалкое, но ничего не нашел.
Катя закрыла дверь, щелкнула замком и пошла ставить чайник. А в прихожей, у стены, оставила стоять его забытые тапочки - не чтобы вернуть, а чтобы пока не заносить обратно.