Наталья уже выключила свет в кухне и стояла в халате перед зеркалом в прихожей, снимая серьги, когда в дверь позвонили так, будто не ждали, что откроют с первого раза. Один звонок, второй, третий, потом короткая пауза и снова.
– Да иду я, - крикнула она, хотя в квартире была одна.
За дверью стояла Люба. Мокрая, с прилипшей ко лбу челкой, в расстегнутой куртке, и тащила за собой большой темно-синий чемодан на колесах. Не катила, а именно волокла, потому что одно колесо, похоже, не слушалось.
– Открой шире, - сказала она с порога. - Быстро.
Наталья отступила. Люба втащила чемодан в коридор, даже не разуваясь, оставила на линолеуме мокрые следы и поставила его у стены так, будто сбрасывала мешок.
– Спрячь. На неделю.
Она говорила задыхаясь, но не как человек, который опоздал под дождь, а как тот, кто нес не вещь, а проблему.
Наталья посмотрела на чемодан, потом на Любу.
– Ты с ума сошла? Что это?
– Потом.
– Нет, не потом. Сейчас.
– Наташ, не начинай. Просто убери его с глаз.
Наталья уже хотела сказать, чтобы та прошла на кухню, сняла мокрую куртку, выпила чаю и перестала дергаться, но Люба не прошла. Стояла в прихожей и все время смотрела на дверь, будто за ней кто-то мог стоять и слушать.
– Если кто-то будет спрашивать про меня, скажи, что я у тебя ничего не оставляла, - сказала она и вдруг схватила Наталью за локоть. - И чемодан не открывай.
Хватка была сильная, неприятная. У Любы дрожали пальцы.
– Кто будет спрашивать? - Наталья уже тоже понизила голос, хотя не любила такие сцены. - Люба, ты во что опять влезла?
– Ни во что.
– Ну да. Просто в полночь таскаешь чемоданы по друзьям.
– Наташ, ну не сейчас.
– А когда? Когда у меня из кладовки завоняет?
Люба даже не улыбнулась. Обычно на такую фразу она бы фыркнула, отмахнулась, сказала: ой, ну тебя. Сейчас только сглотнула.
– На неделю, - повторила она. - Максимум.
И ушла так быстро, будто не боялась опоздать, а боялась, что ее догонят.
Наталья еще стояла в прихожей, когда в подъезде хлопнула дверь. Потом выглянула в глазок. Пусто. Только на линолеуме мокрые следы и чемодан у стены, тяжелый, темный, с криво приклеенной багажной наклейкой, которую не до конца оторвали.
Спать она легла поздно. Сначала посидела на кухне с чаем, прислушиваясь, нет ли шагов на лестнице. Потом все-таки потрогала чемодан ногой. Тот не сдвинулся. Значит, не тряпки.
***
Утром позвонила Любе сама.
– Ты где?
– На работе, - слишком быстро ответила та.
– В час ночи ты тоже на работе была?
– Наташ, ну не начинай. Заберу через несколько дней.
– Что там?
– Мои вещи.
– Тогда чего ты как вор?
– Просто вещи. Не лезь, ладно?
И отключилась.
Первые дни Наталья еще ждала, что Люба явится, как всегда явится потом с какой-нибудь ахинеей. То бывший снова объявился, то кредитки душат, то соседка участковым грозит, то ее сын Егор деньги на машину просит, а у нее нет. У Любы всегда что-то горело. Поэтому сначала и чемодан показался просто очередным ее пожаром.
Прошла неделя. Потом вторая.
Чемодан стоял сперва в прихожей, упирался колесом в плинтус и мешал снимать сапоги. Наталья перетащила его в кладовку, между коробкой с новогодними игрушками и банками с солеными огурцами. Через месяц достала оттуда пылесос и снова чертыхнулась: чемодан упирался ручкой в дверцу. Переставила в угол спальни. Потом, перед мытьем окон, опять запихнула в кладовку.
Он все время оказывался не там. Слишком большой для чужой вещи. Слишком молчаливый для обычного хлама.
Люба звонила все реже. Один раз среди дня.
– Стоит?
– Что?
– Ну... чемодан.
– Стоит, - сказала Наталья. - Как гроб в кладовке.
На том конце стало тихо.
– Не говори так.
– А как мне говорить? Ты его не забираешь.
– Скоро.
– Когда?
– Скоро, Наташ.
И снова ушла в сторону, как уходила от всего неприятного: не спором, а этой своей суетной дымовой завесой.
***
Через три месяца Наталья уже всерьез думала открыть. Не из любопытства даже. Из злости. Потому что жить с чужой тайной в своей кладовке оказалось противно. Но каждый раз что-то останавливало. То ли дурацкая порядочность, то ли страх, что внутри и правда деньги или документы, а она потом будет отвечать. То ли нежелание окончательно признать, что Люба принесла ей не доверие, а чужую грязную работу.
В ноябре пришла соседка и приятельница из соседнего подъезда Марина. Помочь передвинуть коробки, потому что Наташа наконец собралась переклеить в кладовке обои. Марина была из тех людей, которые, войдя в дом, сразу видят все криво стоящее и неправильно закрытое.
– Что это у тебя? - спросила она, упершись ногой в чемодан. - На море собралась, что ли?
– Это не мое.
– А чье?
– Любкино.
Марина хмыкнула.
– О. Чужая совесть на хранении.
Наталья отмахнулась:
– Да какие там совести. Опять, наверное, долги или мужик.
– Еще лучше. И ты это год будешь у себя держать?
– Не год.
– Уже сколько?
Наталья прикинула и разозлилась.
– Четвертый месяц.
Марина присела на корточки, посмотрела на замок.
– Открыть не тянет?
– Тянет.
– И?
– Не хочу потом в этом участвовать, Марин.
Марина поднялась и вздохнула.
– Ты уже участвуешь. Просто пока молча.
Эта фраза осталась в кухне даже после того, как Марина ушла.
***
К зиме чемодан стал частью квартиры, и это было хуже всего. Наталья обходила его, как большой табурет, за который никто не отвечает. Иногда забывала о нем на день, на два. А потом открывала кладовку, чтобы достать банку варенья, и снова видела темно-синюю ткань.
Под Новый год Люба объявилась ночью. Не с чемоданом, а с просьбой занять денег.
Она похудела, глаза ввалились, волосы некрашеные, в пальто без пуговицы.
– Пять тысяч. До пятницы.
Наталья впустила ее на кухню. Налила чай. Люба грела ладони о кружку, но пила мало.
– Чемодан свой забирай, - сказала Наталья.
– Не сейчас.
– А когда?
– Потом.
– Ты полгода уже потом.
Люба вскинула глаза.
– Стоит?
– Стоит. Как гроб в кладовке, я же говорила.
Люба побледнела так заметно, что Наталья даже пожалела, что повторила.
– Не говори ты так, - прошептала она.
– Так забери.
– Я не могу пока.
– Почему?
– Не могу, Наташа. Ну что ты как следователь.
Она сунула деньги в карман и тут же заговорила про Егора, про работу, про какие-то штрафы. Все как обычно. Только о чемодане больше не сказала ни слова.
***
Весной Наталья почти перестала ждать. Просто привыкла жить рядом с тем, чего не должно быть у нее дома. Иногда ей даже казалось, что чемодан пахнет. Не сильно, не страшно. Каким-то старым шкафом, бумагой, пылью. Она открывала кладовку, нюхала, ругала себя и закрывала.
В мае в дверь позвонили днем, в субботу. Наталья была дома, мыла окна и стояла на табуретке с тряпкой в руке.
На пороге стояла молодая женщина. Собранная, в светлой ветровке, с прямой спиной. Не красивая в открытую, но цепкая. Лицо сухое, без улыбки. Говорила ровно, но по тому, как держала сумку, было видно: пришла не в гости.
– Здравствуйте. Любовь Сергеевна здесь живет?
Она назвала фамилию, старую, девичью. Этой фамилией Люба не пользовалась сто лет.
Наталья машинально ответила:
– Нет. Она здесь не живет.
Женщина посмотрела мимо нее в коридор. Взгляд скользнул по вешалке, по тапкам, по полу... и остановился на чемодане. Наталья как раз утром вытащила его из кладовки, чтобы там разобрать полки, и так и оставила у стены.
Молодая женщина посмотрела на чемодан так, будто узнала не вещь, а человека.
– Ясно, - сказала она.
– А вы кто?
Та пожала плечом.
– Да уже никто.
И ушла.
Наталья постояла с открытой дверью, потом закрыла и тут же позвонила Любе.
– Ко мне приходила какая-то девушка. Тебя спрашивала по старой фамилии.
На том конце сначала молчали. Потом Люба спросила совсем другим голосом:
– Она тебя нашла?
Не кто это. Не что хотела. Не как выглядела. Сразу она.
– Кто она? - Наталья села на табурет.
– Наташ... Ты ничего ей не говорила?
– Да ты мне сначала скажи, кто это.
– Что она видела?
– Люба.
– Чемодан видела?
Вот тут Наталья уже разозлилась по-настоящему.
– Да что там в нем? Золото царской семьи?
Люба дышала в трубку.
– Ничего ей не отдавай, - сказала она наконец. - Слышишь? Ничего.
И отключилась.
***
После этого исчезла совсем. Ни звонков, ни сообщений. Наталья сначала бесилась, потом устала. Через две недели пришло единственное сообщение:
Ничего ей не отдавай.
Без здравствуй, без пожалуйста, без объяснений.
Наталья читала эти пять слов и чувствовала, как внутри поднимается не страх даже, а гадливость. Не потому что тайна была страшная. А потому что Люба распоряжалась ею, как мебелью. Сиди. Храни. Молчи. Не отдавай.
В воскресенье Наталья сняла чемодан с верхней полки кладовки, поставила его посреди комнаты и долго смотрела. Потом принесла ножницы, связку старых ключей и тонкую отвертку. Замок оказался несложный, просто заедал. На третий раз щелкнул.
***
Сверху лежали женские вещи. Блузка в цветочек, старый халат, пара полотенец, косметичка, чулки в пакете. Все так буднично, что Наталья даже на секунду почувствовала стыд. Может, правда просто тряпки. Но под одеждой лежал альбом. Дешевый, с котятами на обложке.
На первой фотографии была девочка лет пяти в слишком большом сарафане. На второй та же девочка чуть старше, в школьной форме. Потом подросток. Потом уже почти девушка. Лицо менялось, а глаза оставались одни и те же. Прямые, настороженные.
Под альбомом лежали тетради, открытки с надписью с днем рождения, несколько писем на тонкой бумаге, перетянутых резинкой. Справки. Ксерокопии. Папка с документами.
Наталья села на пол.
Сверху в папке лежала копия отказа от ребенка. Старый бланк, неровная печать, фамилия Любы, дата. Наталья перечитала три раза. Потом взяла следующее. Выписка. Потом справка из детского дома. Потом письма.
Почерк был разный. Сначала детский, крупный, косой.
«Мама, у меня все хорошо. Я заняла второе место по бегу. Ты придешь?»
Потом подростковый, злой и рваный.
«Я знаю, что ты жива. Мне не нужны твои деньги. Я просто хочу понять, почему ты сделала вид, что меня не было.»
Потом уже ровный, взрослый.
«Я нашла вас сама. Не надо снова прятаться. Мне не нужен отец. Мне не нужен твой сын. Мне нужен ответ.»
Ваш сын.
Наталья перевернула еще несколько бумаг и нашла новые фотографии. Та самая девушка у двери. Та же светлая ветровка. То же лицо, только уже ближе.
На дне конверта лежала распечатка переписки. Наталья читала кусками, потому что сплошняком не получалось. Люба отвечала мало, обрывками, как будто отбивалась от мух.
«Мне нечего тебе сказать.»
«Я тогда была молодая.»
«Ты не знаешь, что у меня было.»
«Не приходи домой.»
И одно длинное письмо от той девушки.
«Я пришла не за деньгами. Я хочу услышать, почему вы меня оставили и потом жили как будто меня не было. Почему вы родили другого ребенка и ему дали все то, чего мне не дали даже на словах.»
Наталья положила лист на колени и закрыла лицо руками.
Значит, не деньги. Не любовник. Не краденое.
Целая живая дочь.
Люба не просто скрывала какую-то старую историю. Она спрятала человека. И принесла этот чемодан к Наталье, потому что не хотела, чтобы правда стояла у нее дома...
Телефон Наталья взяла не сразу. Сначала сложила все обратно, не как было, а как попало. Потом все-таки набрала.
– Я открыла, - сказала она, когда Люба ответила.
На том конце стало тихо. Не долго. Ровно настолько, чтобы Наталья успела понять: Люба не удивлена, а испугалась именно того, что это случилось сейчас, а не позже.
– Ты что наделала, - выдохнула она.
– Я? Я наделала?
– Я же просила не лезть.
– А я тебя просила забрать это из моего дома.
Люба помолчала.
– Я приеду.
***
Приехала она быстро. Быстрее, чем за деньгами приезжала. Даже быстрее, чем в тот первый раз с чемоданом. Влетела в квартиру без приветствия, в той же суетливой куртке, с перекошенной сумкой на плече, увидела раскрытый чемодан и сразу побелела.
Но не от стыда. От злости.
– Я же просила не открывать.
Вот это и ударило Наталью сильнее всего. Не документы, не детские письма, не копия отказа. А это привычное, злое, как будто опять все не про то, что Люба сделала с дочерью, а про то, что кто-то нарушил ее неудобный порядок.
Наталья сидела у стола, перед ней лежала папка, фотографии, распечатанные письма. Она даже не стала ничего прятать обратно.
– Ты это все на год оставила в моем доме, - сказала она. - Год. И теперь у тебя ко мне претензия?
– Не надо было лезть.
– А что надо было? Ждать еще пять лет? Десять? Пока ты совсем забудешь, что у тебя есть дочь??
Люба дернулась, как будто ей дали пощечину.
– Не смей.
– А что не сметь? Назвать ее дочерью? Она у тебя в бумагах как кто проходит? Как ошибка хранения?
Люба скинула сумку на пол и опустилась на табурет так тяжело, будто ноги подломились. Но жалко ее Наталье не было. Раньше было бы жалко. Сейчас нет.
– Ты ничего не понимаешь, - сказала Люба и потерла лоб. - Я тогда была одна. Совсем одна. Мне девятнадцать лет. Мать меня выставила. Денег не было. Я сама в общаге жила.
– Это ты ей расскажи.
– Я и хотела.
– Когда? В какой жизни?
Люба посмотрела на чемодан, на фотографии, на конверт с письмами. Глаза у нее бегали, как у человека, который ищет не слова, а выход.
– Потом уже поздно стало, - сказала она тише. - Сначала думала, поднимусь, как только встану на ноги. Потом Егор родился. Потом замуж. Потом развод. Потом она сама нашла. А я... я не знала, с чего начать.
– А мне ты это зачем принесла?
Люба замолчала.
Наталья повторила:
– Мне. Ты. Это. Зачем. Принесла.
Люба уставилась в стол.
– Потому что у тебя не станут искать.
Вот и все.
Не доверие. Не дружба. Не потому что больше некому. А потому что у Натальи тихо, чисто, надежно. Можно сгрузить чемодан с живой чужой бедой и знать, что его не выкинут на лестницу.
Наталья даже рассмеялась, но коротко и зло.
– Прекрасно. То есть я у тебя не подруга была. Я у тебя сейф.
– Не передергивай.
– Я? Это ты человека в чемодан сложила.
Люба вскинула голову:
– Не надо красиво говорить. И без тебя тошно.
– А мне, думаешь, не тошно? Он у меня в кладовке стоял рядом с банками и пылесосом. Я думала, у тебя там долги, любовник, краденое. А у тебя там дочь.
Люба закрыла лицо ладонью. Сидела так секунду, две, потом сказала глухо:
– Егор не знает.
– Я уже догадалась.
– И не надо, чтобы знал.
Наталья посмотрела на нее с таким изумлением, что даже злость на миг отступила.
– Ты сейчас серьезно?
– Наташ, ну зачем ему это? Что это изменит? Только все переломает.
– У тебя уже все переломано.
– Не у него. Он ни при чем.
– Он при чем уже тем, что ты ему всю жизнь врала!
Люба убрала руки от лица. Глаза у нее были красные, но сухие.
– Я сама скажу. Когда будет момент.
– Какой еще момент? Ты двадцать с лишним лет ждешь момент.
Люба хотела ответить, но Наталья уже взяла телефон.
– Ты что делаешь?
– Звоню Егору.
– Не смей.
Наталья подняла на нее глаза.
– А ты смела?
Она набрала номер. Руки у нее дрожали, и от злости, и от того, что сейчас она сама лезла туда, куда нормальный человек лезть не хочет. Но еще сильнее было другое: если сейчас отпустить Любу домой с чемоданом, она опять все запихнет подальше и еще десять лет проживет поверх этой лжи.
Егор ответил не сразу.
– Да, теть Наташ?
– Егор, ты можешь сейчас заехать ко мне?
– Сейчас?
– Сейчас.
– Что-то с матерью?
– Да. И с тобой тоже.
Люба вскочила.
– Ты с ума сошла?
– Нет. Я поздно поумнела.
– Наташа, не надо. Я тебя прошу!
– Ты меня год не спрашивала, надо мне это или нет. Поэтому извини, сейчас уже я не могу по-другому.
Люба заметалась по кухне, потом схватила с пола сумку, потом опять бросила. Подошла к чемодану, будто хотела его закрыть, но руки не слушались. Наталья не помогала.
***
Через десять минут позвонили в дверь.
Егор вошел быстро, в толстовке, с ключами в руке. Лицо напряженное. Видно, ехал и уже накрутил себя на больницу, инсульт, аварию, что угодно, только не это.
– Что случилось?
Он перевел взгляд на мать, на раскрытый чемодан посреди комнаты, на фотографии на полу, на бумаги, разложенные по столу. Потом снова на Наталью.
– Так, подождите. Что происходит?
– Ничего, - слишком быстро сказала Люба. - Я потом тебе объясню. Иди домой.
Егор даже не повернулся к ней.
– Мам, ты меня ночью к чужим людям дергаешь, чтобы сказать иди домой?
Наталья встала. Она не хотела говорить это вот так, в лоб, в чужом голосе. Но Люба уже опять собиралась юлить, тянуть, врать, лишь бы дожить до завтра.
– Егор, сядь, - сказала Наташа.
– Да что случилось-то?
– Сядь.
Он сел не сразу. Сначала поднял с пола фотографию. Маленькая девочка в панамке, щурится на солнце. Потом взял со стола лист. Пробежал глазами первую строчку, вторую. Остановился.
– Мама, - прочитал он вслух. - Почему вы сделали вид, что меня не было.
Он поднял голову.
– Это кто?
Люба побелела.
– Егор...
– Кто это?
Наталья ждала еще секунду. Хотела, чтобы Люба сказала сама. Но та только губами шевельнула.
– Это твоя сестра, - сказала Наталья.
У него даже лицо не сразу изменилось. Сначала будто не дошло. Потом отступил на шаг, сел обратно, уже мимо табурета, прямо на край стула.
– В смысле сестра?
– Старшая, - сказала Наталья. - У твоей матери есть дочь. Взрослая. Ее зовут Вера.
Люба вскочила.
– Не так надо! Не так!
– А как? - Наталья тоже сорвалась. - Через десять лет, когда ты морально подготовишься?
Егор уже смотрел только на мать.
– Это правда?
Люба открыла рот.
– Я хотела тебе сказать.
Он даже коротко хмыкнул. Не от смеха. От того, как звучала эта ложь рядом с раскрытым чемоданом.
– Когда? После похорон?
– Не разговаривай так.
– А как мне разговаривать?
Он схватил со стола переписку. Читал быстро, жадно, как будто надеялся, что где-то на третьем листе окажется другая история. Но другой не было. Детский дом. Отказ. Письма. Ее попытки выйти на связь. Любкины ответы, обрубленные, сухие.
– Ты меня всю жизнь учила правде, - сказал он хрипло. - За вранье рот рвала. За каждую мелочь. А у тебя тут...
Он ткнул рукой в чемодан.
– У тебя тут вранье на вранье, что у меня есть сестра...
Люба заплакала. Не красиво, не тихо. Сразу в голос, со всхлипами.
– Я не справилась тогда. Ты не понимаешь.
– Я уже все понимаю.
– Это было давно.
Он отложил листы, потом снова взял один, будто не верил собственным глазам.
– Она живая?
– Живая, - сказала Наталья.
– И ты все это время...
Он не договорил, посмотрел на мать.
– Ты даже не то что не сказала. Ты ее убрала. Как будто человека можно убрать.
Люба шагнула к нему.
– Егор, сынок...
Он отшатнулся.
– Не трогай меня.
На кухне стало так тихо, что слышно было, как в батарее щелкает. Наталья стояла у стола и думала только об одном: если бы не этот чемодан, Люба и сейчас бы жила, как будто ничего нет. Как будто можно переставить коробку, запихнуть подальше и снова дышать.
Егор сел, уперся локтями в колени и несколько секунд смотрел в пол. Потом поднял голову:
– Она тебя искала?
– Да, - ответила за Любу Наталья.
– Приходила сюда?
– Да.
Он кивнул. Медленно. Так кивают не человеку, а факту, который уже втащили в дом.
– У тебя есть ее номер?
Люба вскинулась:
– Нет. Нет, не надо.
– Замолчи, - сказал он так тихо, что у Натальи самой по спине пошло холодом.
Люба и правда замолчала.
– Нет, она только приходила сюда, - сказала Наташа.
– Я поеду, - сказал он.
– Куда? - вскинулась Люба.
– Найду ее.
***
Он ушел, даже не хлопнув дверью. Просто вышел. И от этого стало еще хуже.
Люба осталась сидеть, с мокрым лицом и пустыми руками.
– Зачем ты это сделала? - спросила она, глядя в стол.
– Потому что ты бы не сделала никогда.
– Это моя семья.
– Да? С каких пор?
Люба не ответила.
Она просидела еще минут десять, потом встала и начала суетливо собирать бумаги в папку. Наталья смотрела, как она опять пытается сложить все обратно. Не жизнь. Бумаги. Фотографии. Конверты. Как будто если все снова убрать в чемодан, то и сказанное можно убрать тоже.
– Оставь, - сказала Наталья.
– Это мое.
– Нет. Уже нет.
Люба посмотрела исподлобья.
– Ты теперь что, святая?
– Нет. Просто мне надоело быть у тебя тайником.
Она все-таки застегнула чемодан, дернула ручку и потащила его к двери. Как тогда, год назад. Только тогда втащила, а теперь выволакивала. Тяжело, с рывками. Наталья не помогала.
После ее ухода квартира сразу оглохла. Наталья прошла на кухню, увидела мокрый след от кружки, взяла тряпку и долго терла одно и то же место, хотя стол уже был чистый.
Егор не звонил ни в тот вечер, ни на следующий день. И это было, наверное, правильно. Наталья несколько раз брала телефон, хотела написать, спросить,, как он, но не писала. Не та близость.
***
Через неделю он появился сам. Днем, после ночной смены. Осунувшийся, небритый, как будто все это время нормально не спал.
– Можно? - спросил он у двери.
Наталья кивнула.
На кухне он долго молчал, крутил чашку с чаем. Потом сказал:
– Я нашел ее номер, и встретился с ней.
Наталья не перебивала.
– В кафе. У вокзала. Она сама такое место предложила. Нейтральное.
Он усмехнулся коротко.
– Сидела напротив меня и все время держала руки на столе, как будто боялась, что я тоже сейчас исчезну.
– Похожа на мать?
– Нет, - сказал он сразу. Потом подумал.
– Только когда злится.
Он рассказал кусками. Что Вера пришла раньше. Что заказала только чай. Что сначала они оба говорили как чужие, почти вежливо. Он спросил, как она жила. Она ответила: нормально, как умеют те, кого удобно забыли. Потом достала из сумки старую фотографию. Ту самую, в панамке. Сказала:
– Это все, что у меня от нее было до тех пор, пока я сама ее не нашла.
Егор крутил чашку и смотрел в чай.
– Я не знал, что сказать, - признался он. - Она мне не предъявляла ничего. Ни за мать, ни за себя. И от этого еще хуже. Просто спросила, знал ли я. Я сказал нет. Она кивнула. И все. Как будто ей уже даже не интересно, кто я. Просто надо было увидеть, не такая ли я же сволочь.
– И что ты?
– Сказал, что не знал. И что мне стыдно.
– За что тебе стыдно?
– Не знаю. За все сразу.
Он провел ладонью по лицу.
– Она не просила ни знакомиться, ни дружить. Вообще ничего. Мы поговорили как незнакомцы, и потом она ушла первая.
Наталья поставила перед ним сахарницу, хотя он чай пил без сахара. Просто руки просили движения.
– А мать?
Егор пожал плечами.
– Звонит. Я не беру.
Потом добавил, не сразу:
– Самое поганое даже не то, что она это сделала тогда. Я не знаю, что там у нее было тогда. Самое поганое, что она потом жила так, будто Веры нет. Меня растила, суп варила, на родительские собрания бегала, а там человек живой. Где-то отдельно. И она годами его как вещь прятала.
Наталья молчала.
– Я к ней, наверное, еще приду, - сказал он про Веру. - Не как брат из сериала. Просто... не знаю. По-человечески.