И тут он услышал какой-то звук. Как будто кто-то стонет. Звук доносился спереди. Присмотрелся, и сквозь снежную муть увидел, что на голой раскисшей пашне кто-то сидит.
Дождь моросил уже мелкий. Было сыро, мокро, скользко. Холодно, жутко, кругом грязь и слякоть.
Сначала показалось, что это видение. Серый туман, как войлок, обложил все вокруг. От усталости может и привидеться.
Он прошел еще несколько шагов и теперь уже четко увидел, что на черной пашне торчит что-то вроде пенька. И пенек этот скулит. И голос человеческий.
Он сбросил мешок, подошел вплотную: в сырой грязи сидела маленькая девчонка в зеленоватом клетчатом коротком пальтишке, она согнулась в три погибели, а рядом с ней лежали четыре кочана капусты. Вероятно, мешок ее порвался, а оставить капусту в поле она не могла.
И как она вообще дотащила четыре больших кочана – такая маленькая?
Она сидела и скулила. Его не видела. Голова ее повязана желтой рогожей, подол юбки в густой грязи, а на ногах, на тряпочных мокрых бурках– комья налипшей грязи.
– Эй! Эй, ты кто? Чего ревешь?
Но девчонка не реагировала, продолжала скулить.
– Эй, слышь, – взял он ее за плечо, легонько тряхнул.
Она оторвала заплаканное лицо от колен, посмотрела на его ноги, медленно подняла голову.
И Витька узнал ее. Она училась в их школе, вроде, первоклашка.
– Ты чего тут? А ну-ка! Ну-ка..., – он потянул ее за руку, она тряслась, руки, как лед, насквозь промокла – весь зад заляпан грязью, но встала, стояла согнувшись, все еще плача и всхлипывая.
– Чего у тебя? Мешок порвался? Тебя как звать-то?
– Лиза, – дрожащими губами пробормотала девчонка.
– Лиза, тебе нравится сидеть в грязи что ли? А? Отвечай! – говорил преувеличенно строго, чтоб растормошить.
Он посмотрел ее мешок – худой, отбросил. Достал свой припасенный, но не пригодившийся, положил туда два кочана.
– Ну, отвечай. Нравится сидеть в грязи?
– Не-ет, не нравится, – голосок тонкий.
Он вытащил из своего ботинка короткую палку, обчистил ей бурки от больших комков.
– Дай ногу. Вот так. Два кочана я пока себе положу, но отдам потом, не думай. А мешок сама тащи. На, бери-бери.
Но она взяла мешок и тут же бросила. Казалось, что эти два вилка весят больше ее.
– Ох! Ты чего?
– Я не могу.
– Не могу, – передразнил он, – А я, значит, могу да?
Но развязал веревку, связал оба мешка вместе.
– Иди вперед! – скомандовал.
Сможет ли поднять он? Свое еле тащил.
И она пошла. Витька присел, поддел веревку плечом. Теперь большой мешок лежал у него на спине, а маленький, с двумя кочанами, он держал перед собой.
Раз, два, три, четыре... Впереди мелькала грязная юбка девочки. И идти стало как-то проще. Она оглядывалась, скользила, шмыгала носом. Совсем глупышка, чуть старше его Вовки.
– Лиз, ты как в штаны наложила. У тебя сзади...Ой, я не могу. Точно, как в штаны наложила. Или в юбку... , – ему стало так смешно, что пришлось остановиться, сбросить мешки.
Лиза обернулась, смотрела на него. А Витька вдруг захохотал. Глаза Лизы еще были полны слез, она хлопала ими, оглядывалась на свой зад, крутилась, но зад убегал от нее, она поскользнулась, чуть не упала, и Витька загрохотал еще громче.
– Ты, ты ... как собака за хвостом! Ой, не могу.
И вдруг дождь превратился в снег. Теперь он падал мягко, безветренно, быстро накрывая землю белым покрывалом.
Виктор опять взвалил мешки. Теперь у него была ответственность. Остановись он, встанет и она. Эта непутевая добытчица. Но он уже тяжело дышал, голова его кружилась. В очередной раз бросил мешки.
– Давай! – услышал он нежный голосок, – Отвяжи. Я могу уже.
Он удивился, но развязал мешки. И вдруг девчонка деловито переложила два своих кочана в мешок поменьше, и все четыре своих кочана поволокла волоком.
Ого! Понятно, почему у нее мешок порвался – она всю дорогу волокла его. Но надо отдать должное – волокла довольно ловко. Может потому что покрылась земля снегом?
Попробовал волочь и он. Не очень удобно, но ради небольшой передышки – можно.
– Лизка, да ты выдумщица!
Она уже улыбалась.
Они шли дальше. Вязли теперь уж в снежной массе, но шли.
– Стоп, не могу, погодь! – он наклонился, отдыхал.
Потом распрямился, посмотрел на девочку: нос красный, пряди выбились из-под съехавшего платка. Она тоже тяжело дышала. Он подтянул ее к себе, заправил волосы, плотно перевязал платок.
– Ты потерпи. Поле кончится, лесом-то быстро. Там ведь грязи меньше.
– И ты потерпи. Вон уж лес, – тоненьким голоском пропела она.
Надо же, еще и подбадривает!
Раз, два, три, четыре, пять... а потом и шаги считать не пришлось, потому что Лиза вдруг разговорилась.
– Бабку забрали утром на завод, а Любка убежала от меня, а у меня мешок порвался и дождь пошел. Я мешком накрылась, а он промок.
– Гы-ы... Ой, Лиза. Молчи лучше. Не могу, умру со смеху от тебя. Мешком... Там ливень стеной, а она – в чистом поле под мешком. Ой, не могу..., – он то волок, то тащил мешок на спине
Оглянулся Витька по сторонам и видит: лес уже. Так быстро? Провалится сквозь землю, не понял он, как дошли они так скоро.
– Ты где живешь-то, Лизка?
– На Чапаевой.
– Ого! Ну вот что. Мы на окраине живем. Ко мне пойдем сначала, я свою капусту оставлю и тебя провожу.
– А не отберешь? – смотрела на него наивная, глупенькая, доверяющая словам. Глаза большие, чистые, а нос красный.
– Не отберу. Честно-пречестно. Нам с мамкой и этого хватит.
В сени еле втащил он свой мешок. Казалось – силы ровно на крыльце и кончились. Втащил и повалился на пол. Рядом на колени бухнулась и Лизавета, поползла к нему. И обоим отчего-то им опять стало смешно.
Витька растянулся на полу, смеялся, колокольчиком звенела Лиза. И тут двери распахнулись, замотанный в мамкин теплый платок вылетел в сени зареванный Вовка, бросился к брату.
– Вовка, ты чего? Ты чего ревешь-то? Дождя что ли испугался? Грязный я, погодь...
– Ты до-олго-о, – громко ревел Вовка.
Витька пытался его не пустить к себе, гнал, потому что мокрый и грязный был с головы до ног, но Вовка ныл до того несчастный, что Витька раскрыл свои мокрые объятия, и братишка бросился к нему.
А за ним бросилась на Витьку и Лиза. Они валялись на полу в сенях и смеялись уже втроем. Потом стащили обувь, верхнюю одежду, пошли к печке. Она, конечно, была чуть теплой.
Витька быстро посовал поленца, затопил ее. Они грели руки и грязные ноги у топки, сушили грязнючие носки, смотрели на огонь, просыхали. Под Лизаветой – гора песка с просыхающей юбки.
Они опять смеялись – наложила. А Витька уже поставил чайник, отрезал этим двоим по ломтю капусты, они хрустели счастливые.
Донесли... Имеют право. Он напоил их жидким чаем с хлебом.
От теплой печи и чая хотелось спать. Витька клевал носом.
Он велел Вовке ждать и не реветь, пошел провожать Лизу.
До дома ее провожать не пришлось. На улице окликнула их пожилая женщина.
– Бабушка! – бросилась Лиза.
Бабушка шлепнула ее и расцеловала.
– Так ищу-ищу. С ног сбилась. Где ты ее нашел-то? – спросила Витю, утирая пальцами слезы под красными глазами.
– В поле. Думал – пенёк, – ответил Витька и отдал мешок, – Лизкино это. Дотащила она.
Лизина бабушка причитала, благодарила и плакала.
А снег всё сыпал, огромные белые хлопья застилали дорогу.
Витька шел по этому снегу налегке, шел счастливый. Он – дома, и Лизка – дома, а не в продуваемом ледяном поле под дождем. Тоже ведь ради бабки побежала.
И у той девчонки в сером пальто со станции тоже есть кочан. И девушка эта, что заступилась за него в ветряке – удивительно хорошая.
И капусты хватит им надолго. Он мамке помог. Хотелось увидеть ее радость, когда приедет она с работы. Плакать станет наверняка. Но ведь от счастья. Детей есть чем кормить – это ли не счастье?
Он посмотрел в небо. Хорошо все будет. Вон уж и небо светлеет...
А снег заметал черные цифры пролетавших дней войны.
Он приближал весну.
Весну Победы.
***
🎖️🎖️🎖️
Дню памяти и скорби посвящаю!
Нашим детям – только мир!
От души благодарю за поддержку, дорогие читатели!
Так ждем мы мира! 🙏
Потому и пишем о войне ...