Он рисовал лужи. Серое небо, размокшую дорогу, голые берёзы у воды — то, мимо чего проходят не глядя. И вышло так, что вся страна потом смотрела на русскую осень его глазами. Каждый, кто хоть раз стоял в школьном классе перед репродукцией «Золотой осени» и писал по ней сочинение, видел сентябрь так, как увидел его этот человек.
А начинал он мальчиком, у которого не было денег на обед.
Голодный талант
Он родился в 1860 году в бедной еврейской семье на западной окраине империи, четвёртым ребёнком. Отец давал уроки, переводил, перебивался — но достатка в доме не было никогда. В поисках лучшей жизни семья перебралась в Москву, и стало только хуже.
В тринадцать лет он поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. А через два года всё рухнуло окончательно: умерла мать, вскоре слёг и умер отец. Мальчик остался один — без родителей, без денег, без угла.
Он ночевал в пустых классах училища, прятался от сторожа, спал на скамьях, укрывшись чем придётся. Зимой в нетопленых залах было так холодно, что приходилось спать в пальто. Преподаватели делали вид, что не замечают, — а потом тихо, чтобы не унизить, освободили его от платы за обучение и собирали для него по рублю «на краски».
Однажды на уроке ему стало дурно от голода. Не от болезни — просто несколько дней не ел. Учитель, не говоря ни слова, отвёл его в трактир и накормил. Мальчик ел молча, глотая слёзы вместе с горячими щами.
И при всём этом он рисовал. Рисовал так, что Саврасов, его учитель, выделял его среди всех и говорил: этот будет великим.
«Пейзаж настроения»
Он сделал с русским пейзажем то, чего до него не делал никто. Раньше пейзаж был фоном — задником для битвы, охоты, прогулки знатной дамы. Он первым стал писать природу как живое существо, у которого есть характер и душа.
Его так и назвали — «пейзаж настроения». На картине нет ни людей, ни событий, ни сюжета. Есть только тонкая берёза над тихой водой, низкое небо, последний жёлтый лист — и от этого почему-то перехватывает горло. Он умел вложить в размокшую просёлочную дорогу больше чувства, чем иной художник — в целое батальное полотно.
«Март», «Золотая осень», «Свежий ветер», «Весна. Большая вода» — это всё он. Картины, по которым полтора века русские дети учатся отличать раннюю весну от поздней, тёплый свет от холодного, радость от тихой грусти. Эти полотна висели и висят в школьных учебниках — поэтому его кисть знакома даже тем, кто ни разу не был в Третьяковке.
А самой главной своей картиной он считал «Над вечным покоем». Огромное серое небо, крошечная деревянная церковка на мысу, тёмная неподвижная вода. Он сам говорил, что в ней — весь он, вся его душа. Картина без единого человека, а кажется, что в ней — вся человеческая жизнь и всё, что будет после неё.
Чужой в собственной стране
Слава росла, картины покупали, его работы висели рядом с лучшими. И при этом дважды его выгоняли из Москвы — просто за то, кем он родился.
В 1879 году вышел указ: евреям жить в Москве нельзя. И девятнадцатилетнего студента, подающего огромные надежды, выслали из города вместе с семьёй. Он поселился в подмосковном дачном посёлке и оттуда ездил учиться. Вернуться удалось только через год — хлопотами влиятельных знакомых.
А в начале 1890-х история повторилась. Признанного художника, чьи картины уже покупал Третьяков, снова заставили в спешке покинуть Москву. Человек, который своими руками создал образ русской природы — той самой, берёзовой, родной, — должен был доказывать своё право просто в ней жить.
Он не жаловался вслух. Всё уходило в работу, в эти тихие пейзажи, где так много несказанной тоски.
Странная дружба
Был у него один близкий друг — Антон Чехов. Они познакомились совсем молодыми, через брата Чехова, тоже художника, и сошлись на годы. Чехов звал его «Левиафаном», подшучивал над его вечной меланхолией и романами, а сам ценил выше всех.
Но однажды дружба едва не оборвалась. Чехов написал рассказ «Попрыгунья» — про ветреную женщину и художника. И друзья, и недруги тут же узнали в героях реальных людей из окружения Левитана. Художник был оскорблён до глубины души: он счёл, что друг выставил напоказ то, чего касаться было нельзя. Они перестали разговаривать.
Помирила их общая знакомая — спустя время, осторожно сведя обоих в одной комнате. Они обнялись и больше не ссорились. Но трещина осталась, как остаётся след на стволе берёзы, которую он так любил писать.
Сорок несбывшихся лет
Сердце подвело его рано. Годы голодной юности, ночёвки в холодных классах, две перенесённые тяжёлые болезни — всё это не прошло даром. Сердце увеличилось и стало изнашиваться. Врачи разводили руками.
Весной 1900 года он простудился. Казалось — пустяк, пройдёт. Но организм, надорванный с детства, уже не справлялся. Через несколько недель его не стало. Ему было всего тридцать девять.
В мастерской осталось около сорока неоконченных картин и множество начатых набросков. Он словно знал, что времени мало, и торопился сказать всё, что успеет.
Мальчик, который засыпал голодным на школьной скамье, прожил меньше сорока лет — и научил целую страну видеть красоту в самой простой, неброской, родной природе. В луже, в которой отражается небо. В одинокой берёзе. В сером дне поздней осени, когда, казалось бы, и смотреть не на что.
А оказалось — есть. Просто нужны были его глаза, чтобы мы это заметили.
Читайте также
Врубель: художник, который каждое утро приходил на выставку — и переписывал глаза своему Демону
Чайковский: стакан сырой воды и смерть автора «Лебединого озера»
Бунин: первый русский Нобель — а получал премию человек без родины и без паспорта