AllCanTrip.RU

Спелый персик лежал на белой скатерти, и девочка не желала сидеть смирно. Каждое утро она вбегала в столовую усадьбы, хватала плод со стола и убегала в сад — а молодой художник снова звал её и усаживал у окна. Лето тысяча восемьсот восемьдесят седьмого, Абрамцево под Москвой, Вере Мамонтовой одиннадцать лет. Картину, которую все потом узнают как «Девочку с персиками», Валентин Серов писал почти три месяца — портрет не заказной, написанный для себя. Ему самому было двадцать два. И почти никто, глядя на этот солнечный холст, не догадывался, какой ценой этому человеку давалась лёгкость...

Зеркало запотело от дыхания. Молодая женщина в одной сорочке провела гребнем по тёмным волосам — и вдруг замерла, поймав собственный взгляд в стекле. На столике — флаконы, шпильки, свечи. За окном — снег, занёсший хутор Нескучное под Харьковом. Шёл декабрь 1909 года, ей было двадцать пять, и она ещё не знала, что эта утренняя сцена через несколько месяцев сделает её знаменитой на всю Россию. В ту зиму таких женщин — молодых, талантливых, окружённых семьёй — в России были тысячи. Но эта нарисовала не парадный портрет, а саму себя: живую, тёплую, счастливую...

Грязный мартовский снег, кривые берёзы, покосившаяся колокольня — и птицы, которые вернулись. Алексей Саврасов писал этих грачей в селе Молвитино под Костромой весной 1871 года, стоя в талой жиже по щиколотку. Ему было сорок один год, и он ещё не знал, что этот маленький холст переживёт его на века — а сам он умрёт в полной безвестности. Картину показали в Петербурге 28 ноября того же года, на первой выставке передвижников. Иван Крамской написал об этой картине фразу, которую запомнят: деревья, вода, воздух есть у многих, а душа есть только в «Грачах»...

Конь вышел красным. Не гнедым, не вороным — ярко-красным, как раскалённое железо. Кузьма стоял перед холстом в жаркой степи под Хвалынском и понимал: так не бывает. И всё равно не стал переписывать. Лето двенадцатого года, юг России, хутор с тихим названием Мишкина Пристань. Сын сапожника, выучившийся рисовать почти сам, заканчивал картину, которую через два года увезут в Швецию — и вернут на родину только через одиннадцать лет после его смерти. А пока он смотрел на алого коня и не знал, что написал не лошадь...

Петроград, декабрь 1915 года. Казимир Малевич вешает в углу выставочного зала небольшой холст — чёрный квадрат на белом фоне. В русской избе в этом углу обычно висит икона. Он знает, что делает: вешает картину туда, где веками висел Бог. Зрители смеются, спорят, крутят пальцем у виска. Через сто лет этот квадрат станет самой обсуждаемой картиной России — её узнают даже те, кто ни разу не был в музее. А сам художник к концу жизни сделает то, чего от него уже никто не ждал. Малевичу было тридцать шесть, когда он показал «Чёрный квадрат» на выставке «0,10» в Петрограде...

Он рисовал лужи. Серое небо, размокшую дорогу, голые берёзы у воды — то, мимо чего проходят не глядя. И вышло так, что вся страна потом смотрела на русскую осень его глазами. Каждый, кто хоть раз стоял в школьном классе перед репродукцией «Золотой осени» и писал по ней сочинение, видел сентябрь так, как увидел его этот человек. А начинал он мальчиком, у которого не было денег на обед. Он родился в 1860 году в бедной еврейской семье на западной окраине империи, четвёртым ребёнком. Отец давал уроки, переводил, перебивался — но достатка в доме не было никогда...

Холст висел над ним, как потолок. Он лежал на спине и снизу вверх вёл кистью по этому потолку — там расцветала купчиха за самоваром, пышная, румяная, в синем платье. Этого человека уже много лет носили на руках — буквально, потому что ноги не слушались. А он каждое утро просил поднять над креслом наклонённый холст и писал самые радостные картины, какие знала русская живопись. Бориса Кустодиева помнят по «Купчихе за чаем» и «Масленице» — по этой румяной, ситцевой, праздничной России. Почти никто не знает, что писал он её, когда уже не мог сделать ни шагу...

В тёмном зале горела одна картина. Не освещалась — горела сама. Луна над Днепром светилась так, что зрители щурились, будто им в глаза бил настоящий свет. Петербург, 1880 год. Очередь на улице, городовой у дверей. Люди заходили по одному в полутёмную комнату, где висело всего одно полотно, и многие тихо крестились — как перед иконой. А самые недоверчивые обходили картину сзади и шарили рукой по стене: искали спрятанную лампу или свечу. Лампы не было. Был только холст и краска. Я расскажу, как сын...

Кисть замерла над холстом. На полу мастерской — недоеденный кусок чёрного хлеба, рядом гвардейский мундир, который он не надевал четыре года. За окном Петербург 1848 года, а на холсте — купеческая дочка в нелепом платье шарахается от майора-жениха. Через неделю над этой картиной будет смеяться весь зал Академии художеств. Человека с кистью зовут Павел Федотов. Десять лет он носил офицерские погоны — и в один день сменил их на голод и краски. «Сватовство майора» сделает его знаменитым. А потом слава обернётся тишиной, которую мало кто заметит вовремя...

Рим, мастерская на via del Vantaggio, начало 1840-х. Александр Иванов стоит перед холстом высотой почти в три человеческих роста и в который раз стирает уже написанное лицо. Ему под сорок, за спиной десять лет работы над одной-единственной картиной, а конца всё нет — он переписывает её снова и снова, как будто боится закончить. «Явление Христа народу» станет делом всей его жизни. И почти ничем не станет при этой жизни. Иванов приехал в Италию в 1830 году пенсионером Академии художеств — молодым, обласканным, с золотой медалью и репутацией лучшего ученика своего отца, академика Андрея Иванова...

Билет на его вечер в Доме писателей доставали с боем — как на премьеру в Большой. Михаил Зощенко выходил к рампе, держал в руке листок и читал ровным, тихим, чуть гнусавым голосом, без единой ухмылки. А зал лежал. Стонал от хохота. Тысяча девятьсот двадцать седьмой год: самый читаемый писатель страны — и самый невесёлый человек в этом зале. Это и есть главная загадка его судьбы. Он умел рассмешить миллионы — и не умел рассмеяться сам. Он не был профессиональным юмористом. До тридцати лет Михаил Зощенко успел сменить столько занятий, что хватило бы на три биографии...

Один вечер на подмосковной даче — и стихотворение, которое потом переписывали от руки миллионы. Летом сорок первого его, военного корреспондента, отправляли туда, откуда не возвращались. Но он возвращался — и привозил не сводки, а строки, которые солдаты носили в нагрудном кармане у самого сердца. А под конец жизни этот обласканный властью человек попросил о вещи странной для лауреата шести премий: похоронить его не в почётной ограде, а развеять над полем, где он однажды просто стоял и смотрел. И...