Роман "Непрошенная свекровь". Дарья Десса
Глава 11
После на редкость удачного и насыщенного рабочего дня мы заезжаем к Дашиной подруге. Сегодня у них долгожданное чаепитие, о котором дочка говорит уже больше недели. Изначально мы собирались взять её с собой – познакомить с бабушкой Ромы, Ириной Станиславовной. Но она так ждала этой встречи, так тщательно к ней готовилась, что разрушать её планы не поднялась рука. Знакомство с бабушкой вполне может подождать до следующего раза.
Когда Даша убегает к подруге, мы остаёмся вдвоём и едем дальше.
По дороге Рома рассказывает о своей бабушке. О том, как близок был с ней всегда. Как в детстве, после очередной ссоры с мамой, первым делом бежал именно к Ирине. Слушаю его и понимаю, что он говорит не просто о родственнице, – о человеке, рядом с которым чувствовал себя в безопасности. В его голосе появляется мягкость, которой обычно почти не слышу. И вдруг мне так легко представить маленького Рому – взъерошенного, обиженного, упрямо сдерживающего слёзы и мчащегося через пару дворов к бабушкиному дому, где его обязательно поймут и пожалеют.
Ирина живёт совсем рядом с районом, где прошло его детство. Буквально в нескольких домах от старой квартиры родителей. Поэтому сбежать к ней было проще простого.
– Помню, мне было лет семь или восемь, – рассказывает он, улыбаясь. – Мы играли в футбол на поле после дождя. Я пришёл домой не ребёнком, а каким-то болотным чудовищем. Бутсы были в таком слое грязи, что их, наверное, можно было сажать в землю и выращивать.
Я смеюсь.
– И что?
– И я понял, что домой мне нельзя. Мама бы меня убила.
– Не преувеличивай.
– Ты просто не знала мою маму.
Он качает головой.
– В нашем доме всё должно было быть идеально чистым. Всегда. Поэтому я побежал к бабушке. Она меня отмыла, переодела, почистила обувь и только потом отправила домой, – он говорит это с теплом, но за улыбкой чувствуется что-то ещё. Что-то, чему он не даёт выйти наружу.
– А что ещё не нравилось твоей маме? – спрашиваю.
– Господи, да много чего.
Он коротко усмехается.
– Но снег, пожалуй, был вне конкуренции.
– Снег?
– Да. Если выпадал снег, нам запрещалось играть в саду. Никаких снеговиков, снежков, следов на свежем снегу. Если мы его портили, мама устраивала такой скандал, что после пары раз нам уже не хотелось даже смотреть в окно.
Недоверчиво морщу нос.
– Серьёзно? А моя мама, наоборот, выгоняла меня на улицу. Говорила, что снег слишком быстро тает и нужно успеть ему порадоваться, – улыбаюсь, ожидая, что он ответит чем-нибудь в том же духе.
Но ответа нет. Поворачиваюсь к нему и понимаю, что он меня даже не слышал. Рома смотрит вперёд, на дорогу. Взгляд расфокусирован, словно он видит не машины перед собой, а что-то совсем другое. Что-то из прошлого.
Осторожно кладу ладонь ему на бедро. Никакой реакции.
– Ром?
Он вздрагивает так резко, будто я выдернула его из сна.
– Ой. Прости.
Голос звучит растерянно.
– Ты где сейчас был?
Несколько секунд молчит.
– Просто вспомнил кое-что.
Улыбка исчезает окончательно.
– Очень старое воспоминание. Я о нём годами не думал.
– И?
Он смотрит на дорогу.
– И почему-то стало грустно.
Не трагично. Не больно. Просто грустно. Но именно такие воспоминания обычно цепляются глубже всего.
– Хочешь рассказать?
Он накрывает своей ладонью мою руку.
– Наверное, хочу.
Пальцы слегка сжимают мои.
– Но не сейчас. Мы уже почти приехали. Не хочу входить к бабушке с этим в голове.
– Хорошо.
Переплетаю наши пальцы.
– Тогда потом. Закажем что-нибудь вкусное, устроимся дома и поговорим. Если всё ещё захочешь.
На этот раз он всё-таки улыбается.
– Договорились.
Рома кивает с лёгкой улыбкой и снова сжимает мою ладонь. Через несколько минут машина сворачивает на тихую улицу, и почти сразу становится понятно, насколько близко живёт Ирина к своей дочери. До дома Евгении Максимовны буквально рукой подать. Почему-то это вызывает странное чувство. Казалось бы, какая разница, где именно стоит дом её матери, но от этого соседства веет чем-то почти навязчивым. Словно свекровь остаётся рядом даже тогда, когда её нет поблизости.
Сам дом Ирины Станиславовны совсем не похож на дом дочери. Он заметно меньше, скромнее и не производит впечатления места, которое должно кого-то поражать. Зато выглядит удивительно уютным. У входа покачиваются подвесные корзины с цветами, лужайка аккуратно подстрижена, а вдоль дорожки тянутся ровные клумбы нежно-розовых цветов. Всё здесь кажется ухоженным без показного старания, словно о доме заботятся не ради чужого одобрения, а потому что любят его. После безупречной строгости соседнего особняка этот уют действует почти успокаивающе.
В гостиной нас встречает сама Ирина Станиславовна. Она сидит в кресле с чашкой чая в руках, подложив под спину несколько подушек. Рома рассказывал, что живёт она вместе с двумя сыновьями, которым уже давно перевалило за пятьдесят. Поначалу эта история показалась мне необычной, но потом он объяснил, что оба остались рядом с матерью после смерти отца и просто не захотели оставлять её одну. Есть в этом что-то трогательное и одновременно немного печальное. Будто жизнь в этом доме однажды замедлилась и с тех пор течёт в собственном ритме.
Стоит Ирине Станиславовне увидеть внука, как её лицо мгновенно преображается. Глаза загораются радостью, морщинки вокруг них становятся глубже, а улыбка выходит такой искренней, что невольно начинаешь улыбаться в ответ. Она тут же принимается расспрашивать Рому, хорошо ли он питается, не устал ли, не хочет ли чаю, кофе или чего-нибудь перекусить. Тот смеётся, называет её своей главной кормилицей и уверяет, что с голоду пока не умирает. Их перепалка явно повторялась уже десятки раз, но обоим она по-прежнему доставляет удовольствие.
Наблюдать за ними неожиданно приятно. Рядом с бабушкой Рома словно сбрасывает несколько лет и становится гораздо легче, чем обычно. Исчезает привычная настороженность, появляется мальчишеская улыбка, а в голосе звучит та особая нежность, которую взрослые мужчины позволяют себе далеко не со всеми. Неудивительно, что именно к ней он всегда бежал в детстве, когда дома становилось слишком тяжело.
Пока они разговаривают, взгляд скользит по комнате. Здесь тоже много фотографий. Они стоят на полках, висят на стенах, заполняют почти каждую свободную поверхность. Сначала ничего необычного в этом не замечается, но постепенно начинает бросаться в глаза одна деталь. Чаще всего на снимках оказываются Евгения Максимовна, Лиля и Ксюша. Их фотографии встречаются снова и снова. Между тем у Ирины Станиславовны девять детей, пятеро из которых давно обзавелись семьями, а внуков и вовсе восемь. Логично было бы ожидать увидеть куда более пёструю семейную галерею. Однако остальные родственники словно существуют где-то на периферии. Эта мысль цепляется за сознание и никак не хочет уходить.
– Я быстро в туалет схожу, бабуль, можно? – спрашивает Рома.
– Господи, ещё разрешения спрашивает, – смеётся Ирина Станиславовна. – Конечно иди.
Он выходит из комнаты, оставляя нас вдвоём. Только теперь приходит осознание, что в общей суматохе Рома так и не успел нас познакомить. Повисает короткая пауза, и неловкость становится почти осязаемой.
– Меня Ольга зовут, – произношу с улыбкой.
Ирина Станиславовна медленно поворачивает голову в мою сторону.
Сначала её взгляд кажется просто внимательным. Пожилая женщина рассматривает девушку своего внука – что в этом удивительного? Но секунды идут, а выражение её лица не меняется. В этом взгляде нет ни любопытства, ни доброжелательности, ни хотя бы обычной вежливости. Он холодный, изучающий и настолько откровенно недружелюбный, что улыбка сама начинает сходить с лица.
Не сказав ни слова, Ирина Станиславовна отворачивается и делает глоток чая. На мгновение кажется, что произошла какая-то ошибка. Возможно, она не расслышала. Возможно, задумалась о чём-то своём. Однако затянувшееся молчание быстро разрушает эти надежды.
– Как вы себя чувствуете? – осторожно спрашиваю, пытаясь вернуть разговор в нормальное русло.
– Нормально. Со мной всё в порядке, спасибо большое.
Слова сами по себе звучат безобидно, но тон заставляет напрячься. Так обычно отвечают людям, которых не хотят видеть, но вынуждены терпеть из вежливости. Всего несколько минут назад эта женщина лучилась теплом, смеялась и хлопотала вокруг любимого внука, а теперь в её голосе слышится такая явная неприязнь, что становится трудно её игнорировать.
Самое неприятное заключается в том, что причины происходящего совершенно непонятны. Наша встреча – первая в жизни. Никаких ссор, обид или недоразумений между нами просто не могло быть. Тем не менее создаётся ощущение, что мнение обо мне уже давно составлено, причём без моего участия. И судя по тому, как Ирина Станиславовна смотрит в сторону окна, словно меня вовсе нет в комнате, это мнение оказалось далеко не самым лестным.
Маленькая пожилая женщина с аккуратными седыми кудряшками и кардиганом, наброшенным на плечи, должна была бы вызывать исключительно симпатию. Со стороны Ирина Станиславовна выглядела именно такой бабушкой, которую хочется обнять, выслушать и угостить чем-нибудь вкусным. Но за этой безобидной внешностью скрывалось что-то настолько враждебное, что сидеть с ней в одной комнате становилось всё труднее. Каждый её взгляд словно говорил о том, что моё присутствие здесь нежелательно, а затянувшееся молчание лишь усиливало это ощущение.
Поэтому, когда в коридоре наконец послышались шаги Ромы, внутри всё буквально обмякло от облегчения. Он появился в дверях, посмотрел сначала на меня, потом на бабушку и почти мгновенно уловил напряжение, повисшее в комнате. Для этого ему даже не понадобилось ничего объяснять.
– Что случилось? – резко спросил он.
В голосе прозвучала тревога, и от этого стало одновременно легче и тяжелее. Легче – потому что он сразу заметил, что что-то не так. Тяжелее – потому что теперь происходящее уже невозможно было скрыть или списать на недоразумение.
– Зачем ты привёл ЕЁ сюда? – выпалила Ирина Станиславовна.
Последнее слово прозвучало так, словно речь шла не о человеке, а о какой-то серьёзной ошибке.
– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Рома и присел рядом с её креслом. – Бабуль?
– Я не хочу видеть её в своём доме!
Голос сорвался на крик. Её руки заметно дрожали, а лицо стремительно покрывалось красными пятнами.
– Я слышала о её матери и о том, что она сделала с моей Женей!
На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Рома медленно закрыл глаза и тяжело выдохнул, словно услышал именно то, чего боялся.
– Мама была здесь?
– Конечно была! – возмущённо ответила Ирина Станиславовна. – Она приезжала вчера вечером. Рассказала мне всё. Абсолютно всё.
– Господи...
Усталость в его голосе прозвучала так отчётливо, что даже мне стало не по себе.
– Она очень переживает за тебя! – продолжала Ирина Станиславовна. – Очень расстроена тем, что ты связался с дочерью Ларисы!
Имя моей матери прозвучало почти как обвинение.
– Бабуль...
– И не перебивай меня! Яблоко от яблони недалеко падает!
Только теперь всё окончательно встало на свои места.
Евгения Максимовна приехала сюда сразу после вчерашнего ужина. После того как сидела за моим столом, ела приготовленную мной еду, пила сангрию и уверяла, что не собирается больше возвращаться к этой истории. Она просто дождалась конца вечера, а потом отправилась к матери и пересказала ей собственную версию событий.
Версию, в которой моя мама наверняка оказалась чудовищем, и где я автоматически заняла место рядом с ней. Ирина Станиславовна возненавидела меня ещё до знакомства. Ей даже не пришло в голову выслушать другую сторону.
Обида накрыла неожиданно сильно. Не из-за самой пожилой женщины. Не из-за её слов. Из-за того, что я действительно старалась. Готовила этот ужин, переживала, хотела произвести хорошее впечатление, искренне пыталась наладить отношения с матерью Ромы. А в итоге оказалось, что всё это время разговор уже шёл за моей спиной и результат был предрешён заранее.
Пока Ирина Станиславовна продолжала возмущаться, а Рома пытался её успокоить, к горлу начал подступать тяжёлый ком. Глаза неприятно защипало. Разреветься сейчас было бы худшим из возможных вариантов, и именно поэтому слёзы становились всё ближе.
Оставаться в комнате я больше не могла. Хотелось выйти на улицу. Вдохнуть свежий воздух. Остаться одной хотя бы на несколько минут и привести мысли в порядок. Возможно, потом удалось бы спокойно поговорить с Ириной Станиславовной и объяснить, что всё далеко не так однозначно, как ей рассказали. Но сейчас каждая минута рядом с ней ощущалась как пытка.
Поднявшись с дивана, я направилась к двери.
– И чего ты на меня уставилась? – прошипела Ирина Станиславовна.
Слова ударили неожиданно больно.
– Ничего. Просто хочу немного пройтись и подышать воздухом. Скоро вернусь.
Собственный голос прозвучал непривычно тихо.
– Нет, подожди, – резко остановил меня Рома.
Он повернулся к бабушке, и в его взгляде появилось раздражение, которое до этого он старательно сдерживал.
– Мама всё перепутала и раздула эту историю до каких-то невероятных масштабов. Лариса совсем не такой человек, каким она её описывает. И Оля тоже.
Ирина Станиславовна растерянно моргнула.
– То есть Женя мне соврала?
– Не знаю, соврала или сама убедила себя в этом, – ответил Рома. – Но она точно сложила два и два и почему-то получила пять.
Несколько секунд Ирина Станиславовна молчала.
– Бабуль, ты для меня самый важный человек на свете, – продолжил он уже мягче. – Но я люблю Олю. По-настоящему люблю. И мне очень хотелось бы, чтобы вы дали друг другу шанс.
Лицо Ирины Станиславовны постепенно менялось. Гнев никуда не исчез полностью, но прежней уверенности в её голосе уже не было.
– Ладно, – наконец пробормотала она. – Я не хочу ни с кем ссориться.
Напряжение в комнате немного ослабло, хотя до настоящего спокойствия было ещё далеко.
– Думаю, мне всё равно лучше ненадолго уйти, – сказала я, стараясь говорить ровно. – Немного пройдусь, подышу воздухом. А вы побудете вдвоём.
После всего произошедшего эта мысль казалась единственной разумной. Не даю ему времени остановить меня – просто бросаю быстрый взгляд на Ирину Станиславовну, стараясь улыбнуться на прощание, и выхожу из дома так быстро, как только могу, и как только холодный вечерний воздух касается лица, делаю глубокий вдох и чувствую, как слёзы, которые так долго сдерживала, наконец прорываются наружу и начинают катиться по щекам.
Не знаю, куда идти, но продолжаю шагать по тёмной улице – быть здесь, на холоде, в полном одиночестве, гораздо лучше, чем оставаться там, где ненавидят за то, чего не совершала.