Глава 10
Дорога до краевой больницы заняла двенадцать минут. В четыре утра город стоял пустой: ни машин, ни людей, только жёлтый на светофорах мигал в темноту. Михаил гнал на красный и не встретил никого.
«Скорая» обогнала его на мосту. Он узнал её по номеру, который мать продиктовала в трубку, и пристроился следом, не отставая, до самых ворот приёмного покоя.
Отца вынесли на каталке. Под кислородной маской лицо у него было не серое, как в гараже, а другого цвета, какого у живого лица не бывает. Глаза закрыты. Рука лежала поверх простыни, и пальцы синели в свете фонаря над входом, те самые пальцы, про которые мать говорила на кухне.
— Сын? — спросил врач, не глядя на Михаила, на ходу. — Ждите тут. В реанимацию нельзя.
Каталку увезли. Двери с круглыми окошками качнулись и встали. Михаил остался стоять в приёмном покое, в незастёгнутой куртке, с ключами от машины в кулаке. Он так и не разжал кулак с той минуты, как выбежал из дома.
Мать привезли на «скорой», она ехала с отцом. Села на жёлтый пластиковый стул у стены, поставила сумку на колени, обеими руками. В сумке у неё лежали отцовские тапочки и чистая рубаха, она схватила их из дома, как хватают самое нужное. Тапочки в больницу. Михаил посмотрел на эти тапочки и отвернулся к окну.
— Я ему говорила, — сказала Надежда Павловна в сумку. — В пятницу к доктору. А он до пятницы не дотянул.
— Дотянул, мам. Он тут. Его лечат.
— Лечат.
Она замолчала. Сидела прямо, не откидываясь на спинку, как сидят люди, которые не позволяют себе устать, пока не разрешат. За стеклом светало медленно. Где-то по коридору катили тележку, дребезжали склянки.
Врач вышел через сорок минут. Молодой, в зелёном, стянул шапочку.
— Инфаркт, — сказал он. — Обширный. Довезли вовремя, считайте, повезло. Сейчас в реанимации, состояние тяжёлое, но стабильное. Первые сутки решающие. Дальше будем смотреть.
— Он будет жить? — спросила мать.
— Будем за это бороться. — Врач посмотрел на неё. — Курил?
— Бросил. Лет десять как.
— Сердце нагружал?
— Он слесарь, — сказала Надежда Павловна. — Он всю жизнь руками. Без работы рук себя не мыслит.
Врач кивнул, словно ему этого хватило, и ушёл обратно за двери с окошками. Михаил сел рядом с матерью на жёлтый стул. Стул был холодный. Он взял у неё сумку, поставил на пол, а её руку, пустую теперь, накрыл своей. Рука у матери была сухая и лёгкая.
Они сидели так, пока в окнах не стало совсем светло.
В семь Михаил вышел в коридор и позвонил бригадиру. Сказал коротко: на объект сегодня не приедет, отец в больнице, разберитесь без меня, по детскому саду в Солнечном перенесите замеры. Бригадир не стал расспрашивать, сказал только: «Держись, Алексеич». В телефоне у Михаила висело напоминание, поставленное в среду: «Отец, доктор, пятница, 9:00». Он смотрел на эту строчку и не убирал её. До пятницы оставалось чуть меньше суток. Отец не дотянул чуть меньше суток.
Потом Михаил набрал Анну. Она ответила после первого гудка, будто не спала.
— Аня. Отца увезли ночью. Сердце. Мы в краевой.
В трубке было слышно, как она встала.
— Какое отделение?
— Кардиология. Реанимация. К нему не пускают.
— Я везу маме поесть и тёплое, — сказала Анна. — В реанимации холодно сидеть. Какой корпус?
— Не надо, Аня. Ты-то зачем.
— Какой корпус, Миша.
Он сказал корпус. Положил телефон в карман и постоял в коридоре, лбом к холодному стеклу. На той неделе он собирался познакомить её с матерью за воскресным столом, с борщом и пампушками. Знакомились теперь будут иначе.
Анна приехала через час. Привезла термос с чаем, бутерброды в фольге, шерстяной плед из своей машины. Села к Надежде Павловне на соседний стул, налила чаю в крышку термоса, вложила матери в руки.
— Вы Надежда Павловна? — сказала она. — А я Аня. Облепиху варила, помните.
— Облепиху, — сказала мать и взяла крышку обеими руками, как брала сумку. — Спасибо, дочка.
Она выпила чай. Михаил смотрел, как мать пьёт, и как Анна укрывает ей колени пледом, и как обе они молчат о том, ради чего сидят на этих стульях. Двери с окошками не открывались. За ними боролись за отца, и больше отсюда сделать было нечего, только сидеть и ждать и пить горячий чай, чтобы не замёрзнуть.
Надежда Павловна развернула фольгу, достала бутерброд, протянула Михаилу.
— Ешь, — сказала она.
— Не хочу, мам.
— Ешь, я сказала. С ночи не ел. Отцу легче не станет, если ты тут свалишься.
Михаил взял бутерброд. Хлеб с сыром, толсто нарезанный, второпях. Он жевал, не чувствуя вкуса, потому что мать смотрела и не отвела бы глаз, пока он не съест. Анна сидела рядом, придерживала матери плед на коленях. Михаил поймал себя на том, что вот они и познакомились. В больничном коридоре, над термосом, без борща и пампушек.
К полудню отца перевели из реанимации в палату интенсивной терапии. К нему пустили одного, на пять минут, мать. Михаил остался с Анной в коридоре. Мать вернулась, села, сложила руки.
— В сознании, — сказала она. — Говорить ему нельзя. Он мне рукой показал. На дверь. Чтоб шли домой, не сидели.
— Узнаю́ отца, — сказал Михаил.
— Узнаёшь.
Перед уходом к отцу на минуту зашёл Михаил. Алексей лежал под капельницей, опутанный проводами, маленький на высокой кровати. Глаза открыл, узнал. Шевельнул губами. Михаил наклонился.
— Витькин... движок, — выдохнул отец. — Не собрал я.
— Я соберу, — сказал Михаил. — Я все сделаю. Лежи.
Отец прикрыл глаза. Уголок рта у него дрогнул, как тогда в комнате, когда он велел везти девушку. Михаил постоял, поправил ему сползшее одеяло и вышел, чтоб не утомлять.
***
В тот же вечер, на правом берегу, в Удачном, Ирина Власова накрывала на стол.
Дом стоял на горе, окнами на Енисей и на весь город, который лежал внизу в огнях. Сергей строил его пять лет назад, под себя: три этажа, гараж на четыре машины, столовая, где могло сесть двадцать человек. Садились обычно двое. Чаще один.
Ирина поставила на стол запечённую рыбу, салат, тёплый хлеб. Зажгла свечи, хотя свет был и так. Она научилась накрывать красиво за двадцать лет: красивый стол держит вечер, даже когда за столом нечего сказать.
Сергей приехал в десятом часу. Прошёл в столовую, не сняв пиджака, сел, налил себе из графина. На рыбу не посмотрел.
— Поел бы, — сказала Ирина. — Я свежую запекла.
— Не хочу.
Она не спросила, что случилось. За двадцать лет Ирина выучила одну вещь твёрдо: пока муж сам не скажет, спрашивать нельзя. Спросишь, и он закроется наглухо. Промолчишь, иногда расскажет сам. Чаще не расскажет, и так спокойнее им обоим.
Один раз, давно, когда Лиза была ещё в коляске, Ирина спросила. Пришли двое в одинаковых куртках, поговорили с Сергеем в прихожей вполголоса, ушли. Сергей весь вечер пил у окна и молчал. Ирина подошла, тронула за плечо, спросила: «Серёж, у тебя неприятности? Это из-за Паши?» Он повернулся, посмотрел на неё так, что она отошла. И больше не спрашивала, никогда. Имя Паши в их доме после того вечера не звучало. Через год они переехали в квартиру побольше, потом был первый дом, потом этот, на горе, и Ирина научилась накрывать красивый стол и не задавать вопросов.
Про мужа она знала больше, чем хотела бы. Что в начале был партнёр, которого Сергей не вспоминает. Что деньги на этот дом пришли не из воздуха и не все были чистыми. Но дети росли в достатке, дом стоял на горе, и вопросы, способные всё это пошатнуть, Ирина задавать себе запретила.
— Лиза дома? — спросил Сергей.
— У себя. Уроки.
— Какие уроки, ей двадцать.
— Курсовая. Она же говорила тебе за завтраком. — Ирина села напротив. — Ты не слушал.
Сергей пожал плечами, выпил. За окном горел город, далёкий, мелкий с этой высоты. Где-то там, у воды, в краевой больнице, в эту минуту боролись за чужое сердце, но в столовой на горе об этом не знали и знать не могли.
На лестнице послышались шаги, и в столовую спустилась Лиза, в широком свитере, с карандашом, заткнутым за ухо. Налила себе воды из графина, отпила, посмотрела на отца.
— Пап, ты чего такой? — спросила она. — На тебе лица нет.
— Курсовую делай, — сказал Сергей. — Защита когда?
— В среду. Я про тебя спросила.
— А я про курсовую. — Он отвернулся к окну. — Иди работай.
Лиза постояла со стаканом, поглядела на нетронутую рыбу, на мать, на закрытое лицо отца. Отец и раньше приходил усталый, но так, чтоб не есть и сидеть лицом в окно, было на него не похоже. Она хотела сказать что-то ещё, не сказала, взяла стакан и ушла наверх.
Хлопнула входная дверь. В столовую вошёл Артём, в куртке, с телефоном в руке.
— Пап, разговор есть, — сказал он, не здороваясь.
— Поешь сначала, — сказала Ирина.
— Мам, не до рыбы. — Артём сел боком на стул, к отцу. — Пап. Там с машиной фигня вышла. Я её... короче, я въехал в столб. Не сильно. Но в сервисе говорят, под замену полморды.
— Сам где был? — спросил Сергей.
— Да я нормально был. Так получилось.
— Сколько?
— Триста. Может, триста пятьдесят. — Артём смотрел в телефон, не на отца. — Они до пятницы держат, потом погонят. Решишь?
Сергей достал из внутреннего кармана сложенные купюры, отсчитал, не считая толком, бросил на скатерть рядом с тарелкой Артёма.
— Завтра заедешь к Гудкову, он остальное оформит. — Сергей встал. — И последний раз, Артём. В столб.
— Я понял, пап. Спасибо.
Артём смёл деньги со скатерти, сунул в карман, ушёл наверх, к себе. Рыбу так и не тронул. Сергей постоял, глядя в окно на город, потом пошёл к лестнице.
— Серёж, — сказала Ирина ему в спину. — Ты сам-то поешь хоть что-нибудь?
— Я в кабинете буду. Не жди.
Он поднялся. Ирина осталась за накрытым столом, при свечах, при запечённой рыбе, которой никто не ел. Посидела. Потом задула свечи, по одной, и начала убирать в холодильник нетронутое, заворачивая каждое блюдо в плёнку, аккуратно, чтоб не пропало.
***
В кабинете Сергей не зажёг верхний свет, только лампу на столе.
Папка от Гудкова лежала там, где он её оставил с вечера. «Тихонов Михаил Алексеевич». Сергей открыл, перелистал ещё раз, хотя знал уже всё наизусть. Контора маленькая, обороты честные, до копейки. Сам Тихонов живёт в съёмной, ездит на машине, какую человек с такими объектами давно сменил бы. Отец, Тихонов Алексей, слесарь, на пенсии, при своём гараже. Мать, библиотекарь. Семья как семья. Бедная и честная.
Гудков приписал внизу от руки: «Связей нет. Слабых мест нет. Чист».
Сергей знал это, давно знал. Но всё же решил удостовериться.
Телефон зажужжал на столе. Гудков.
— Сергей Палыч, по Тихонову всё передал в папке, — сказал Гудков своим ровным, серым голосом. — Цеплять не за что. Может, оставим его? Город большой, заказов хватает.
— Что с отцом его?
— Слесарь. Пенсионер. Гараж, рыбалка, внуков ждёт. Тихий.
Сергей помолчал.
— Лёха, значит, — сказал он, не Гудкову, себе.
— Что, простите?
— Ничего. Спокойной ночи.
Он положил телефон экраном вниз. Закрыл папку. «Чист, — подумал он. — Весь в отца».
Налил, выпил. Свет от лампы лежал жёлтым кругом, а за кругом, в темноте кабинета, стоял огромный пустой дом.
«Почему сын Лёхи не ложится, — думал Сергей. — Ни за деньги, ни под проверкой. Стоит и стоит. Как Лёха у верстака стоял». Лёха выбрал верстак и копейки. Паша сел. А он построил дом на горе. Всё было решено двадцать лет назад, раз и навсегда, и доказывать больше нечего. Так почему теперь, ночью, в пустом доме, ему не спится из-за сына какого-то слесаря?
Он встал, погасил лампу и пошёл спать.
***
Лиза вошла в кабинет отца утром, когда его уже не было дома.
Ей нужны были хорошие ножницы, большие, портновские, которыми режут плотную бумагу. Курсовую она печатала всю ночь, к защите делала макет, и обычные ножницы рвали ватман. Большие лежали у отца, она знала.
В кабинете пахло коньяком и пылью от старых чертежей. Лиза подошла к столу, поискала ножницы среди бумаг. И увидела коробку.
Жестяную, из-под печенья, с поцарапанной крышкой. Открытую. Лиза такой коробки в доме не видела ни разу, а она знала в этом доме каждую вещь. Она заглянула в коробку. В ней лежала фотография, где отец и еще один мужчина, серьезный, в очках стояли около какого-то здания. Подпись на обратной стороне: "Серега, Паша, 96 год". Лиза посмотрела в коробку снова. На дне лежали бумаги, сложенные вчетверо, пожелтевшие по сгибам. Лиза достала их, развернула. Бумага была ломкая, давно не тронутая.
Это был приговор. Так и стояло наверху, казёнными буквами: приговор. Дальше шли фамилии, статьи, годы. Лиза читала и не понимала половину слов, но одно поняла сразу. Осуждён — Зимин Павел Андреевич. Паша. Серьёзный, в очках, со старой фотографии. Год — девяносто восьмой. Лиза тогда ещё не родилась.
Она перечитала строчку дважды, водя по ней пальцем, как водила в детстве, когда училась читать. Слова не складывались в то, что должны были складывать. Зимин сел. А отец вот, на фотографии, рядом с ним, целый, на свободе, и потом поднялся выше всех, построил всё это, дом на горе и гараж на четыре машины.
А ниже, под приговором, лежала ещё бумага, с подписью. Подпись Лиза знала с детства. Отец расписывался ею на её дневниках, на справках из школы, на открытках к дню рождения. Размашистая, с длинным хвостом, ни с чьей не спутаешь. Эта подпись стояла под показаниями. Под показаниями против человека по фамилии Зимин.
Лиза опустилась на пол у отцовского стола, с бумагами в руках. Колени не держали. За окном внизу лежал весь город, в утреннем свете, до самого Енисея. А здесь, на горе, в большом доме с гаражом на четыре машины, на полу сидела двадцатилетняя девочка с курсовой в соседней комнате и держала в руках бумагу, из которой выходило, что всё в этом доме построено не так, как ей рассказывали.
Она всю жизнь слышала от отца одно: я всего добился сам. Своими руками, с нуля, никто не помогал. Отец повторял это за каждым праздничным столом, гостям, ей, Артёму. Лиза смотрела на чужую подпись под чужим приговором и думала, что «сам» бывает по-разному.
Внизу хлопнула входная дверь.
— Лиза! — крикнула снизу мать. — Ты дома? Отец ключи забыл, заехал. Спустись, он тебя звал.
Лиза вздрогнула. Сложила приговор по старым сгибам, торопясь, попала не сразу. Сунула бумаги обратно под фотографию, фотографию сверху, крышку на коробку. Руки не слушались, крышка не садилась. На лестнице послышались тяжёлые шаги отца, медленные, через ступеньку, и с каждым шагом всё ближе.
Лиза стояла посреди отцовского кабинета с жестяной коробкой в руках и не знала, успеет ли поставить её на место.