В гараже у Геннадия Ивановича было тепло: тепловая пушка исправно делала своё дело. Миша уже разложил свой ноутбук на верстаке, рядом маленькую чёрную коробку с разъёмами, длинный шнур и наушники.
– Деда, ставь сюда. Только аккуратно, не задень шнур.
– Я и так аккуратно. Не первый раз с чехлами обхожусь.
Геннадий Иванович поставил длинный чёрный чехол на старый журнальный столик, который он притащил в гараж лет двадцать назад. Чехол был выцветший, с немного ржавой молнией.
– Деда, ну, открывай.
– Сейчас. Дай дыхнуть.
Геннадий Иванович сел на табуретку. Расстегнул куртку, потёр шею, вроде уже шестьдесят четыре, а волнуется как восьмиклассник перед концертом ко Дню учителя.
– Ладно. Открываю.
Молния заела на середине. Геннадий Иванович подёргал туда-сюда, расстегнул до конца.
Внутри лежала бас-гитара. Тёмная, рыжевато-красная. Гриф длинный, головка с четырьмя колками в ряд. На пластиковой накладке у нижнего рога деки чернела маленькая выжженная буква «К».
Миша наклонился над чехлом, рассматривая инструмент.
– Это моя бас-гитара. «Урал-510г», - сказал дед.
– А буква «К» откуда?
– Куделькин. Фамилия моя по матери. Я в семнадцать паяльником выжег.
– Зачем?
– А затем, внук, что украсть могли. Времена раньше такие были, да.
Миша помолчал.
– А ты Кудимов же.
– Я по матери Куделькин был до восемнадцати лет, пока не переписался на отцовскую. Это уже потом.
Миша провёл пальцем по выжженной букве. Дерево там было чуть выпуклое от ожога, тёмное.
– Деда, ну, доставай.
--------------
Геннадий Иванович достал бас обеими руками, осторожно, как новорождённого, и положил себе на колени. Лак на корпусе был мутный, поцарапанный возле струн.
– Тебе не страшно, дед?
– Чего страшно?
– Столько лет лежит без дела, а вдруг развалится в руках.
– Не развалится. Это «Урал». Её если из окна выкинуть, она по пути в кусты ещё «Мурку» сыграет.
Миша усмехнулся.
– А она точно играет ещё?
– А вот сейчас и посмотрим.
Геннадий Иванович тронул толстую ми. Звук был глухой, проседающий, как у простуженного. Колок отозвался скрипом. Геннадий Иванович подкрутил, послушал, подкрутил ещё. Прошёлся по всем четырём, сверху вниз: ми, ля, ре, соль. Ля поползла. Подкрутил обратно.
Миша молчал, не лез.
Через минут пять Геннадий Иванович тронул тонкую соль.
– Стоит. Не идеально, но стоит.
– А струны не лопнут?
– Может, и лопнут, но пока держат. Это «Светлана» ленинградская, такие струны через тридцать лет ещё гудят. Сейчас таких не делают.
Геннадий Иванович положил левую ладонь на гриф. Пальцы вспомнили не сразу. Он прошёлся вверх по грифу, медленно, как идёт по знакомой лестнице после долгого отсутствия. Большой палец двигался автоматически, без команды. Указательный, средний, безымянный шли, как привыкли.
– Деда, а гриф-то у нормальный?
– У этих «Уралов» гриф перевешивал. У ранних был такой косяк, инженеры потом исправили, но мне такой достался. Я на нём левой рукой и играл, и удерживал. Привычка осталась.
– А чего тогда не купил новый?
– А чего? Этот мой. Я его за сто восемьдесят рублей купил в семьдесят девятом. Я в магазине стоял два часа перед ней, продавщица меня к третьему часу, спросила, ты что, тут жить будешь? Я сказал, что хочу купить. Она засмеялась тогда. А я, и правда, купил.
– Сто восемьдесят рублей это сколько было?
– Полторы средних зарплаты. Мать сказала: «Гена, ты с ума сошёл». Я ей сказал: мам, я тебе через год трёхлитровую банку гонорара принесу. И ей принёс. На седьмое ноября.
Миша сидел рядом и внимательно слушал. Геннадий Иванович понял, что говорит слишком много. Замолчал.
– Так. Ну что, что делаем дальше?
— Дальше, деда, подключу тебя по линии. Микрофоном здесь писать смысла нет. Акустика дрянь. Будем писать сразу через интерфейс в ноутбук. Из баса кабель в интерфейс, из интерфейса — в ноутбук. В наушниках услышишь минус, под него сыграешь.
– А минус ты сам сделал?
– Сам.
– И барабаны?
– И барабаны.
– Всё сам? На компьютере?
– Деда. Это сейчас все так делают. У меня в школе пацаны вообще на телефоне пишут. Я хоть на ноутбуке.
Геннадий Иванович надел наушники. Они были большие, чёрные, мягкие, удобнее, чем у него в семьдесят девятом. У них тогда были такие железные дуги с поролоновыми кружочками, которые быстро превращались в крошку, и поролон оседал на плечах.
Миша включил минус. В наушниках застучали барабаны. Потом вошли клавиши, потом дисторшен-гитара. Аккорды были простые, четыре, по кругу. Темп быстрый, но не очень.
– Это что у тебя за песня?
– Это моя. Я написал.
– А слова?
– Слов пока нет. Я к ним добавлю позже. Сейчас аранжировка.
– Аранжировка.
– Угу. Деда, играй просто. Начни с корней — ля минор, фа, до, соль..
Геннадий Иванович приготовился, положил пальцы, кивнул внуку.
Миша запустил запись.
----------
Уже через пару тактов он понял, что промазал. Пальцы среагировали с задержкой.
– Стоп. Извини. Промазал.
– Ничего, деда. Это первый. Все мажут на первом.
– Я в семьдесят девятом не мазал.
– Ну, тебе тогда было семнадцать.
– А сейчас шестьдесят четыре. Ну, да ладно, сейчас разомнёмся.
Второй дубль он сыграл до конца, но без чувства. Играл корни аккордов. Это была не игра, это было выполнение задачи.
Третий дубль тоже.
После третьего Миша остановил запись.
– Деда, а ты что играешь?
– То, что ты сказал.
– Ты сейчас играешь, как будто на заводе деталь точишь. Ты что, не помнишь, как играл в семьдесят девятом?
Геннадий Иванович снял наушники. Посмотрел на внука.
– Помнить-то помню. Только это другое было.
– Что другое?
– Тогда я не на запись играл. Я играл, потому что играл. Понимаешь?
– Понимаю. Деда. А ты сейчас играй, как будто не на запись.
– А куда?
– Как будто ты в семьдесят девятом.
Геннадий Иванович долго молчал.
– Зойка Светлова.
– Кто?
– Светлова. Она у нас в школе училась. С восьмого класса. Я на неё смотрел два года. Она ходила с Пашкой Журавлёвым, такой длинный был, в восемьдесят первом утонул в Тургояке, ну это уже потом было, а тогда они ходили. И на каждом концерте я её в зале искал.
Миша смотрел на деда.
– А она приходила?
– На все концерты приходила. И с Пашкой. И один раз без.
– Деда. Играй сейчас как тогда. Один раз. Не получится, сыграем ещё.
Геннадий Иванович надел наушники.
Закрыл глаза.
Апрель семьдесят девятого, концерт был в ДК металлургов, в большом зале, на сцене стояли четверо: он с басом, Володька Сапрыгин на ритм-гитаре, Витька Поляков на ударных и Лёшка Жук на клавишах. Они играли «Лесной олень» в их обработке, медленный, шестую песню за вечер. Зойка сидела в пятом ряду, во втором от прохода. Сегодня она была без Пашки. Он знал точно, что без, потому что Пашка с утра был в больнице с аппендицитом, об этом ему сказал Витька, у Витьки мать в этой больнице работала. И Зойка пришла одна.
И на восьмой строчке песни Геннадий Иванович впервые в жизни поднял глаза от грифа на середине номера. Посмотрел в зал - Зойка смотрела на него. Не на Сапрыгина с его ритм-гитарой, на которого она обычно смотрела, потому что Сапрыгин был красивее, а именно на него. И в эту секунду он понял две вещи: что он играет хорошо и что то, что он играет хорошо, это всё, что у него есть.
-------
Миша запустил запись.
Геннадий Иванович вступил на первой доле. Большой палец привычно нашёл опору у звукоснимателя. Указательный и средний пошли сами, по привычке сменяя друг друга. Бас зашёл под барабаны, тяжёлый, тёплый.
Геннадий Иванович играл с закрытыми глазами. Внутри у него стучал не метроном, а Витькин барабан из апреля семьдесят девятого. Пальцы уже не помнили, пальцы знали. Где-то к середине припева он впервые за сорок шесть лет добавил в линию своё движение, маленький проход перед сильной долей, как делал тогда в «Лесном олене», когда хотел, чтобы Зойка подняла голову.
Когда дубль кончился, Геннадий Иванович открыл глаза.
Миша сидел перед ноутбуком и не двигался.
– Деда.
– Что.
– Ты сейчас слышал, что ты сыграл?
– Слышал. Я там в одном месте добавил, чего не было в твоей минусовке. Ты переделывай, я тебе чисто сыграю.
– Деда. Не надо переделывать. Это лучшее, что у меня в записях за два года.
Геннадий Иванович снял наушники. Положил на верстак.
За окошком гаража уже совсем темнело, был седьмой час, за стеной у соседа Михалыча тарахтел дрелью какой-то очередной непонятный ремонт.
-----------------
Домой он попал уже полдесятого вечера. Нина накрыла ужин, обычный, картошка с тушёной курицей.
– Ну, что, записали?
– Записали.
– И что?
– Миша сказал, лучшая запись у него за два года.
Они замолчали оба на некоторое время.
– Знаешь. Нин, я как будто тридцать пять лет на заводе токарил, и это, в общем, было нормально, у меня к этому претензий нет. А сегодня в гараже я взял бас, и мне в какой-то момент пришло в голову, что я тридцать пять лет не делал того, что лучше всего умел делать.
Нина долго смотрела на мужа.
– Гена. Ты только не расстраивайся сейчас.
– Нин, ну поздно мне расстраиваться, Зойка Светлова в две тысячи восьмом ушла, я тебе говорил. И Витька Поляков, и Сапрыгин. Только Лёшка Жук жив, у него до сих пор музыкальная школа в Магнитке, я в Одноклассниках видел. Чему мне расстраиваться-то, Нин. Я нормально жил и сейчас живу.
Геннадий Иванович с улыбкой посмотрел на жену.
Нина была старше его на полгода. Она сидела напротив, в своём домашнем халате, лицо в свет лампы попадало не всё и тени ложились на щёки. Они познакомились в восемьдесят шестом, в столовой завода, она тогда была лаборанткой в ОТК, ей было двадцать четыре, ему двадцать четыре. Через год поженились, через два родилась Света - тридцать восемь лет вместе.
Геннадий Иванович взял её руку через стол.
– Ты что меня успокаиваешь, как маленького.
– А ты и сидишь, как маленький.
– Я нормально сижу.
– Ты сидишь, как мальчик, у которого в школе впервые что-то получилось. Я тебя тридцать лет таким не видела. Может, и видела - только в самом начале, а потом нет.
Геннадий Иванович молчал. Нина не отнимала руку.
--------------
Через две недели Миша прислал ему ссылку. Это был его трек, готовый, с вокалом, он сам спел, не очень уверенно, но с чувством. Бас Геннадия Ивановича шёл под низом всю песню, тёплый, плотный, с тем самым маленьким проходом перед сильной долей на середине припева.
В описании под видео Миша написал: «Бас: Геннадий Куделькин. 1962 года выпуска».
Геннадий Иванович прочитал сидя на кухне.
Нина подошла, посмотрела через плечо.
– Это что у тебя?
– Это Мишкин трек. Я там играю.
Геннадий Иванович закрыл глаза. Сидел на кухне, в своей любимой клетчатой рубашке, и впервые за тридцать пять лет думал о том, что можно сорок шесть лет не доставать инструмент с антресоли - а когда достанешь, инструмент тебя помнит.
И ты помнишь его...
----------
Продолжение серии следует...
А в это время в Калуге девятнадцатилетний парень недавно вернулся домой из травмпункта. Час назад его позвали в Москву на пробу в цирковую труппу, о которой он полтора года уже и не думал. Через десять дней всё решится. У него — перелом носа, сотрясение и открытое сообщение в телефоне: «Я не приеду». Отправить или не отправить...
Андрей молод, ему больно и шансов выстоять перед противоречивыми обстоятельствами меньше...
Начало серии 👇
Другие истории: