А ты не сворачивай со своего… Ч.9. Оля
Оля поднялась на сцену босиком, оставив туфли в первом ряду. В пустом зале Центра народного творчества было прохладно, на стенах висели афиши прошлогодних спектаклей, под потолком чуть гудели лампы.
Тамара Витальевна сидела в первом ряду, маленькая, седая, в чёрном свитере под горло. Сегодня она была одна, остальная группа отписалась: у Маринки заболел ребёнок, остальные ушли на пробы в драмтеатр. Получалось персональное занятие.
– Что у тебя?
– Соня. Монолог. «Дядя Ваня».
Тамара Витальевна кивнула, Оля встала ровно по центру, плечи опустила, руки расслабила, как её учили десять лет назад. Закрыла глаза. Вдохнула. Открыла.
– Что же делать, надо жить!
Голос её прозвучал в пустом зале гулко. Оля продолжала, не торопясь, и постепенно текст начал её вытягивать, как старая тропинка, по которой она годами не ходила и сегодня, наконец, на неё снова вступила. В середине монолога она поймала ту самую интонацию, которая в ГИТИСе сама собой выходила, про которую она боялась, что забыла за десять лет.
Не забыла.
Дочитала до конца, опустила руки. В зале было тихо.
Тамара Витальевна долго молчала, рассматривая её, потом сказала, не вставая:
– Спустись ко мне. Сядь.
Оля спустилась со сцены, села в соседнее кресло. На ней были широкие штаны, в которых она ездила на занятия с весны, и любимая футболка с надписью «MosArt 2014». Тамара Витальевна повернулась к ней всем телом.
– А ты помнишь, что ты мне в апреле сказала, когда я тебя записывала к нам?
– Что я после школы пошла в колледж, на бухгалтера.
– Я тогда подумала, что ты не всё сказала. Я не стала допытываться, подумала, ты сама расскажешь, когда будешь готова. Сейчас вижу, что не расскажешь.
Оля молчала. Тамара Витальевна посмотрела поверх очков.
– Я тебя пять месяцев на эту сцену пускаю и пять месяцев слушаю, и вижу твою постановку тела. А ещё я знаю, что в колледже на бухгалтера такому не учат. Где ты училась?
– В ГИТИСе. Полтора курса.
Тамара Витальевна закрыла глаза и покачала головой.
– Я так и думала.
– Я ушла десять лет назад, потому что сестра заболела - лейкоз. Я вернулась в Новгород, потом мы долго лечились в Москве, потом ремиссия, вернулись, я осталась здесь. И всё.
– И с тех пор не выходила на сцену?
– Не выходила.
Тамара Витальевна молчала. Оля смотрела в пол.
– Почему ты в апреле мне соврала?
– Я не знаю. Привычка, наверное. Я всем так говорю.
– А зачем сюда пришла?
–Потянуло, скорее даже – всегда тянуло. На объявление наткнулась в марте и подумала, схожу хотя бы один раз, посмотрю. Посмотрела…, а потом начала ходить постоянно.
Тамара Витальевна кивнула. У неё была привычка после серьёзных разговоров заниматься чем-то посторонним, чтобы человеку дать отдышаться. Она поднялась, прошлась туда-сюда вдоль рядов, Оля знала эту её манеру с весны.
– Готовься.
– К чему?
– К конкурсу. Я тебя в заявку вписала.
Оля поднялась. Села обратно. У неё в голове секунды две было пусто, потом наполнилось.
– Подождите. Какой конкурс? Я не собиралась нигде участвовать, я просто хотела…
– Областной конкурс - «Северная сцена». Сольный номер для тебя. Шестнадцатого и семнадцатого ноября. Я афишу в коридоре повесила, ты её сегодня явно прочитала.
Да, Оля прочитала афишу, но даже мысли не возникло, что она может быть про неё.
– Иди, Оля. Думай, готовься и спасибо за Чехова.
---------------------
Домой Оля шла пешком. По дороге зашла в круглосуточный, взяла молоко для Али и «Любительской» для матери на завтрак. Шла и пыталась пересобрать в голове, что только что случилось.
Получалось плохо.
На каком-то перекрёстке светофор не работал, машины ехали по очереди, медленно. Оля прошла, не глядя по сторонам, и не заметила, что один водитель посигналил ей. Шла как будто в наушниках, хотя наушников у неё не было.
В подъезде её обогнала соседка с собакой, поздоровалась, Оля кивнула, не разобрала. На своей площадке остановилась перед дверью, постояла секунд десять. Потом вошла.
Мать ещё спала. У неё скоро ночная смена в пекарне. На вешалке висела её рабочая форменная куртка, чёрная с белой эмблемой «Хлебодара».
В кухне за столом сидела Аля. Перед ней лежали учебники, открытый ноутбук, кружка чая. Подняла голову.
– Привет. Голодная?
– Очень.
Аля закрыла ноутбук, достала из холодильника кастрюлю гречкой и котлетами, положила в тарелку порцию и поставила в микроволновку. Оля сняла пальто и села напротив.
– Аль, я тебе кое-что скажу.
– Давай, - кивнула она, глядя на микроволновку.
– Меня в конкурс заявили.
Аля повернулась от микроволновки.
– В какой конкурс?
– Областной. Любительские театральные. Сольный номер.
– Ты что, куда-то ходишь заниматься?
Оля кивнула. Микроволновка пикнула. Аля поставила тарелку на стол перед сестрой. Сняла очки, положила на учебник и села рядом.
– А кто заявил?
– Тамара Витальевна, руководитель студии. Сама, без меня.
– А ты согласилась?
– У меня неделя на отзыв.
Оля начала есть. Аля молчала, ничего не говорила, налила себе ещё чая.
– Аль.
– Ну.
– Ты что молчишь?
– Жду, когда ты доешь.
– А потом?
– А потом будем разговаривать.
Оля доела, положила вилку. Аля убрала тарелку в раковину, помыла и села обратно.
– Оль, скажи, вот ты на сцене когда, тебе хорошо?
Оля посмотрела на сестру. У Али на лице ничего особенного не было, ни тревоги, ни ожидания. Только тот её внимательный спокойный взгляд, какой у неё был всегда, с одиннадцати лет, когда она вышла из палаты после первого курса химии и сказала Оле в коридоре: «Я ничего, Оль, потерпим».
– Хорошо, Аль. Мне хорошо там было.
– А почему ты раньше не говорила, что заниматься снова начала?
– Не знаю. Боялась, наверное.
– Кого?
– Не знаю. Тебя. Маму. Себя.
Аля кивнула, не сразу.
– Маму бояться, наверное, можно, а меня не нужно.
– Я знаю.
– Не знаешь. Если б знала, сказала бы сразу.
Оля промолчала. Аля открыла учебник, как будто разговор уже закончился. Потом, не поднимая головы, сказала:
– Не отзывай заявку.
– Аль, я не уверена.
– Не отзывай. Думай ещё, и даже не думай, а настраивайся сразу, и всё получится.
Оля сидела ещё минуту. Потом встала, пошла в свою комнату, легла на кровать и долго смотрела в никуда.
На тумбочке Али, в шаге от Олиной кровати, стояла фотография: восемнадцатилетняя Оля в чёрной водолазке на сцене. Фотографию сделала её однокурсница Маша Беляева, тогда, после первого студенческого показа. Маша теперь играла в Малом. Оля видела в её соцсетях, года три назад и больше к ней не заходила.
Фотография стояла на Алиной тумбочке лет шесть, а то и семь. Аля её сюда поставила сама, никто её об этом не просил.
Несколько лет Оля её обходила взглядом, а сегодня вечером разрешила себе посмотреть на ту Олю на сцене.
--------------------
Через час в коридоре зашевелилась мать, собиралась на смену. Оля вышла. Мать стояла перед зеркалом, поправляла волосы.
– Ма.
– А, дочь. Я тебя не разбудила?
– Я не спала.
Мать обернулась, посмотрела. У неё на лице было то выражение, какое бывает у людей, привычных к чужой беде, к ночным сменам, к раннему утру, к тому, что муж когда-то ушёл и не вернулся, и нужно дальше дышать.
– Что у тебя?
– Да, ничего, ладно. Тебе уже идти пора.
– Оль. Скажи.
– Я тебе завтра после смены скажу.
– Хорошо.
Мать поцеловала её в висок, натянула куртку, взяла сумку, ушла. Оля закрыла дверь. Постояла в коридоре.
Из кухни доносился стук Алиной ручки по нижней губе, она что-то учила.
-----
Продолжение следует…
Глава, в которой Аля скажет сестре то, что давно держала в себе…
Начало серии 👇
Другие истории о людях: