Сначала под днищем хлюпнуло — не степной грунт, а вода. Потом аппарат качнуло, развернуло и положило набок: намокший запасной парашют, раскрывшийся сам собой, потянул капсулу вниз, и выходной люк ушёл под чёрную воду. Двое внутри, в темноте, в наклонённой капсуле, посреди зимнего озера при двадцати с лишним градусах мороза — а воздухозаборники вентиляции теперь под водой, и забортный воздух перестал поступать.
Ночь на 16 октября 1976 года, озеро Тенгиз в Казахстане, в полутора сотнях километров от расчётной точки. В капсуле — командир Вячеслав Зудов и бортинженер Валерий Рождественский, позывной «Радон», у обоих первый полёт. Они уходили на станцию «Салют-5», но стыковка сорвалась, и спуск пошёл досрочно. Я разобрал материалы по этому делу: хронику аварийной посадки, рассказы спасателей и техническое описание отказа системы сближения. И вот деталь, ради которой это дело вообще стоит открывать. Это единственное в истории советской пилотируемой космонавтики приводнение — и угораздило его случиться не в океан, а на покрытое шугой и тонким льдом солёное озеро, глубокой ночью, в буран. Спасать экипаж пришлось не с парашютом и вездеходом, а с тросом, вертолётом и водолазными гидрокостюмами — и спасатели несколько часов не могли к нему подойти.
Зачем «Союз-23» вообще шёл к «Салюту-5»
«Салют-5» был станцией военного назначения — из серии «Алмаз», под закрытой программой. К осени 1976-го она уже больше полугода висела на орбите, первый экипаж на ней отработал, и теперь должна была прийти вторая экспедиция — сменить вахту, продолжить программу.
Эту вахту и везли Зудов с Рождественским. Командир — военный лётчик, бортинженер — морской офицер с флота; обоим лететь предстояло впервые. Экипаж ничем не выделялся: рабочий состав на рабочий полёт.
Здесь важна одна цифра, которая потом будет давить на всё дело. «Союз» той модификации был кораблём с ограниченным ресурсом автономного полёта — около двух-трёх суток. Система регенерации воздуха, патроны, поглощающие углекислый газ и отдающие кислород, была рассчитана примерно на трое суток работы. Пока корабль состыкован со станцией, экипаж дышит её воздухом и этот лимит не тратит. Но сам по себе, в отрыве от «Салюта», «Союз» живёт считанные дни. Этот срок и станет невидимой стрелкой над всей историей.
Старт 14 октября прошёл штатно, вечером по московскому времени. Корабль вышел на орбиту, начал догонять станцию, сблизился с ней. До «Салюта» оставались уже не километры, а сотни метров — финальный участок, где автоматика должна была сама подвести корабль к стыковочному узлу и состыковать.
И вот на этом последнем участке, когда станция была уже почти в руках, началось то, чего быть не должно.
Из-за чего сорвалась стыковка
Подводила корабль к станции система автоматического сближения — «Игла». Её задача: захватить станцию, измерить расстояние и скорость сближения, выдать двигателям команды, аккуратно подвести корабль к узлу. Лётчику в этой схеме на финале делать почти нечего — ведёт машина.
На сближении «Игла» отказала. По одной из версий разбора, система начала выдавать неверные данные — будто корабль отклоняется от нужной линии, хотя он шёл правильно. Двигатели причаливания и ориентации в ответ принялись «исправлять» это мнимое отклонение: включались, гасили несуществующий снос, снова включались. Топливо на эти ложные коррекции уходило впустую.
Перейти на ручную стыковку командир в принципе мог — но только с ближней дистанции, примерно с тысячи двухсот метров, по сигнальным огням. Это правило жёсткое: до этого рубежа корабль обязана подвести автоматика, а с него лётчик уже видит станцию глазами и причаливает руками. А корабль к моменту отказа был дальше — более чем в двух километрах от «Салюта». Сократить эту дистанцию вручную, без «Иглы» и без лишнего топлива, было нечем.
И вот здесь начинается главное. На корабле «Союз» рабочее тело двигателей сближения — расходуемый запас, и запас небольшой. Сколько потратил на сближение, столько недодал на всё остальное, включая повторные попытки. А «Игла», выдавая ложные команды, гоняла двигатели вхолостую — те раз за разом включались гасить снос, которого не было. Топливо таяло на пустых коррекциях. Когда на Земле и на борту свели остаток, стало ясно: на вторую попытку и манёвры причаливания его уже не хватит. Стыковки не будет.
А раз стыковки не будет — корабль надо возвращать. И возвращать срочно. Здесь и сработала та невидимая стрелка: ресурс автономного полёта «Союза» — порядка трёх суток, а корабль к этому моменту шёл в полёте уже почти двое суток. Тянуть, придумывая новые попытки, было нельзя: в отрыве от станции воздуха оставалось на считанные дни. Решение приняли быстро — спускать. Досрочно, на виток раньше плана, не дожидаясь удобного светлого окна над расчётным районом.
Это решение и предопределило половину того, что было дальше. Спуск, втиснутый в первый же доступный виток, лёг на глухую ночь.
Что должно было быть штатной посадкой
Спуск «Союза» — отработанная процедура. Корабль тормозит, спускаемый аппарат отделяется, входит в атмосферу, гасит скорость, на нужной высоте раскрывается основной парашют, у самой земли срабатывают двигатели мягкой посадки — и аппарат садится на степь Казахстана, недалеко от расчётной точки, где его уже ждёт поисковая группа.
Так было десятки раз. Степь, дневной свет, вертолёты и вездеходы рядом, экипаж выходит сам.
В этот раз сошлось всё, чего обычно не бывает разом. Досрочный спуск лёг на тёмное время суток — садились уже в густеющих сумерках, переходящих в ночь. Аппарат прошёл расчётную точку и ушёл дальше — перелёт составил около ста двадцати километров, по разным данным сто двадцать-сто сорок. Сел он примерно в полутора сотнях километров юго-восточнее Аркалыка, далеко в стороне от того места, где его ждала поисковая группа. А внизу, там, куда его несло, была не сухая степь.
Внизу было озеро Тенгиз — большое, мелкое, солёное, к середине октября уже схваченное по краям льдом и шугой. Не открытая вода, по которой можно идти на лодке, и не лёд, по которому можно идти ногами, — нечто среднее, ледяная каша. И спускаемый аппарат шёл прямо на него. Вероятность сесть из всей казахской степи именно в это озеро была ничтожной — но именно она и выпала.
Что случилось при касании воды
Касание было не о грунт, а о воду. Сам по себе спускаемый аппарат «Союза» держится на плаву — он герметичен и рассчитан на короткое пребывание в воде. Но дальше пошла цепочка, которой в инструкциях не предусматривали.
По разбору, причиной стала солёная вода. На спуске у аппарата есть барометрический датчик, который по давлению определяет высоту и в нужный момент даёт команды парашютной системе. Солёная вода замкнула его контакты — и автоматика «решила», что нужно ввести запасной парашют. Запасной купол, площадью больше пятисот квадратных метров, вышел уже на воде, намок, набрал воды — и потянул капсулу.
Тяжёлое намокшее полотнище развернуло аппарат и положило его так, что выходной люк оказался внизу, под водой. А вместе с люком под воду ушли и отверстия системы вентиляции — те самые, через которые в капсулу поступает забортный воздух.
Подача наружного воздуха прекратилась.
Вот что это означало физически. Двое мужчин заперты в наклонённой капсуле, выход — под водой, открыть его нельзя: вода хлынет внутрь. Снаружи — мороз за двадцать, ночь, буран, до берега около двух километров. А воздух в гермокабине теперь только тот, что есть, — и он медленно портится. Кислород убывает, углекислый газ копится, дышать становится всё тяжелее. По части данных, уже примерно через два часа после ввода запасного парашюта у экипажа появились первые признаки кислородного голодания — тяжесть в голове, вялость, та сонливость, которая при углекислом отравлении опаснее всего: человеку хочется не бороться, а заснуть.
В капсуле было темно и холодно. Снаружи по обшивке били волны и ледяная крошка, аппарат покачивало. Связь работала — экипаж слышали на Земле и рядом, — но сделать изнутри они не могли почти ничего: ни открыть люк, ни добавить воздуха, ни сдвинуть капсулу. Оставалось сидеть в наклонённой кабине, экономить движения, чтобы тратить меньше воздуха, и ждать.
Это и был тот рубеж, к которому всё шло. Не удар, не пожар, не взрыв — медленное удушье в темноте и холоде, в нескольких сотнях метров от спасателей, которые видят капсулу, но не могут к ней подойти. Над всем этим висела та же арифметика воздуха, что гнала их с орбиты: его оставалось на часы, а не на сутки.
Почему спасатели несколько часов не могли подойти
К месту вышли быстро — приводнение засекли, район определили. Но дальше начался отдельный бой, уже не с космосом, а с озером и погодой.
Озеро было затянуто шугой и тонким льдом — не вода и не твёрдая поверхность. Вертолёт не мог сесть рядом: садиться некуда. Зависнуть над капсулой и поднять её тоже не выходило — в буране, на ветру, машину сносило, и любая попытка зацепить аппарат на висении грозила тем, что вертолёт сорвёт и опрокинет. Надувные лодки увязали в ледяном крошеве: не гребок по воде и не ход по льду, а каша, в которой лодка застревает.
Спасатели лезли в воду в гидрокостюмах — в ледяной шуге, по ночи, на морозе за двадцать. Несколько надувных лодок одна за другой не дошли — застряли, перевернулись, выбыли. Добраться до капсулы удалось только с третьей попытки: один из вертолётчиков, Николай Чернавский, сумел пробиться к аппарату сквозь ледяное крошево. До экипажа достучались в прямом смысле — перестукивались по корпусу и держали связь по рации, подбадривали, уговаривали держаться. Но вытащить людей через люк было нельзя — он под водой; открыть его означало утопить капсулу.
Тогда командир спасательного комплекса, подполковник Николай Кондратьев, принял решение, которого в инструкциях не было и которое инструкциями прямо запрещалось: не извлекать экипаж на месте, а буксировать всю капсулу с людьми внутри к берегу. Идею тащить аппарат отстаивал инструктор Иосиф Давыдов. Зацепили капсулу тросом и потянули вертолётом — медленно, со скоростью пешехода, около семи километров в час, сквозь шугу к берегу.
И тут едва не случилось то, чего боялись больше всего. На буксировке порыв ветра поймал и наполнил тот самый запасной парашют, который так и тащился за капсулой по воде. Раскрывшийся на ветру купол рванул вертолёт и аппарат в сторону — машину потянуло вниз, к воде, буксировка чуть не кончилась катастрофой сразу для всех. Удержать ситуацию удалось на пределе: пилот, по рассказам — Олег Нефёдов, сумел не дать вертолёту сорваться и довёл капсулу к берегу. Сработавший не вовремя запасной парашют, который чуть не задушил экипаж на воде, теперь чуть не утопил и его, и спасателей.
К берегу капсулу всё-таки дотащили. Уже под утро, когда буран начал стихать, экипаж достали — живым. Зудов и Рождественский провели в полузатопленной капсуле около одиннадцати-двенадцати часов, в темноте, холоде и тяжёлом воздухе. Чернавский, работавший в ледяной воде, обморозил руку и потерял два пальца. А тех, кто принял решение о буксировке — то самое, что и спасло людей, — потом, по рассказам участников, едва не наказали за нарушение инструкции.
Что говорят про это дело сейчас
По технической первопричине больших споров нет. Отказ системы сближения «Игла» на финальном участке, перерасход топлива на ложные коррекции, срыв стыковки и досрочный спуск — эта связка зафиксирована. Дальше — перелёт расчётной точки, приводнение на Тенгиз, замыкание барометрического датчика солёной водой, ввод запасного парашюта и переворот капсулы с уходом вентиляции под воду.
Спорят о другом — о деталях и о том, насколько близко было непоправимое. О том, сколько именно часов экипаж пробыл в воде: в источниках называют и одиннадцать, и около двенадцати, и до четырнадцати, если считать всю операцию целиком. О том, как далеко зашло кислородное голодание — были ли это уже опасные нарушения или ещё «первые признаки». О том, чем в точности был вызван ввод запасного парашюта — солёной водой на контактах или ещё чем-то в логике барометрического блока.
Многие подробности той ночи долго оставались закрытыми: само приводнение в советских сводках подавали сухо, без картины происходившего на озере. Развёрнутые рассказы участников спасения и бортинженера появились заметно позже.
Где в этом деле расходятся версии
И всё же в деле остаются места, где гладкая версия расходится в деталях.
Версия первая. Всё решил отказ «Иглы» — дальше была только цепочка следствий. Сторонники держатся за технику: подвела система сближения, ушло топливо, не стало стыковки — и весь остальной кошмар на озере вырос из этого одного отказа. Сильное место: связка из отказа «Иглы», перерасхода топлива и досрочного спуска в разборе зафиксирована твёрдо, это не реконструкция. Слабое место: сам отказ «Иглы» до конца так и не разложен по полочкам в открытых материалах — что именно в ней дало неверные данные, осталось скорее в формулировке «отказала», чем в детальном протоколе. Причина-вершина понятна, а её собственная причина — нет.
Версия вторая. Главная беда была не в космосе, а на воде. Сторонники смотрят на исход: сорванная стыковка — неприятность, но штатно завершаемая; по-настоящему людей чуть не убило уже на Земле — переворот капсулы, уход люка и вентиляции под воду, удушье. Сильное место: именно на озере дело подошло к гибели вплотную — кислородное голодание в запертой капсуле страшнее, чем несостоявшаяся стыковка. Слабое место: на воде сошлось слишком много всего сразу — солёное озеро вместо степи, ложный сигнал датчика, ввод запасного парашюта, буран, шуга, — и выделить тут одну «главную» причину нельзя; беда сложилась из совпадений, а не из одного звена.
Версия третья. Спасло не оборудование, а нарушение инструкций. Сторонники указывают на буксировку: по правилам тащить капсулу с экипажем было нельзя, штатных средств снять людей с полузатопленного аппарата в шуге у спасателей попросту не было — и решение тянуть аппарат к берегу приняли вопреки запрету. Сильное место: именно этот незаконный по букве манёвр и вывел людей к берегу живыми — а тех, кто его выполнил, после едва не наказали за самовольство. Слабое место: тот же манёвр сам чуть не убил экипаж, когда ветер наполнил запасной парашют, — то есть «спасшее» решение было ещё и тем, что едва всё не погубило, и где здесь риск, а где расчёт — по открытым материалам ровно не провести.
«Союз-23»: ваш вердикт
Что на самом деле вывело их живыми в ту ночь — техника, которая всё-таки удержала герметичную капсулу на плаву? Спасатели, полезшие в ледяную шугу и нарушившие инструкцию, чтобы тащить аппарат к берегу? Или просто то, что воздух в кабине кончился чуть медленнее, чем тянулась буксировка? И что это говорит о цене одного отказа «Иглы»: единственное приводнение в истории советской космонавтики кончилось не парадным выходом на степь, а одиннадцатью часами в перевёрнутой капсуле на ночном озере — и о большей части той ночи в сводках не было ни строчки. Ваш вердикт по делу «Союза-23» — внизу.
Другие дела из архива
Александр Македонский: 23 раскопки Александрии. Перекрёсток с пальмами
Княжна Тараканова: имя, под которым её похоронили в равелине 1775
Принцы в Тауэре 1483: 12 и 9 лет, исчезли в саду. Кости 1674 ждут ДНК 351 год