Глава 9
Кусок стены с детским солнцем Михаил вешал в холле сам, никому не отдал. На всём объекте это была единственная стена, которую он трогал руками.
Краску по контуру он чистил мягкой тряпкой, чтобы не смазать кривые лучи и буквы «не больно». Рабочие говорили: отойди, Михалыч, повесим. Он не отдал.
Анна держала уровень у края рамы.
— Левый угол выше, — сказала она. — На палец.
— Ровно.
— Михаил.
Он посмотрел на пузырёк в уровне. Тот стоял у самой риски, в середину не сел. Михаил подвинул раму. Пузырёк сел.
— На палец, — повторила Анна, не оборачиваясь.
Он усмехнулся ей в спину, так, чтобы она не видела.
Заведующая поликлиникой вышла из коридора, в халате поверх кофты, и остановилась у стекла. Людмила Сергеевна была из тех немолодых женщин, что отработали в одном здании тридцать лет и помнят его ещё с прежней крышей.
— Дети уже спрашивают, что это, — сказала она. — Я говорю: тут раньше другая стена стояла. На ней так и было написано, от руки.
— Так и было, — сказал Михаил.
— А зачем сохранили?
Михаил сунул тряпку в карман.
— Стену легко выбросить, — сказал он. — Отбойником за полдня. А такое больше никто не нарисует.
Людмила Сергеевна посмотрела на солнце за стеклом, потом на него, и ушла к себе, не сказав больше ничего. В холле пахло свежей краской и тем больничным, что не выводится никакой краской. За окном по двору тащили последние леса.
Анна сложила уровень в чехол, щёлкнула застёжкой.
— Через неделю принимать начнут, — сказала она. — Детское крыло первым.
Михаил кивнул. Он смотрел на стекло, за которым висело кривое солнце с буквами, нарисованными ребёнком в кабинете, где этому ребёнку было не сладко. Полгода назад тут текла кровля, гнили стропила, и кто-то очень хотел, чтобы всё это встало насовсем. Не встало.
— Хорошо вышло, — сказала Анна.
— Да, хорошо.
Больше про это они не говорили. У них так повелось: сделали и пошли дальше, хвалить себя не садились.
***
На улицу вышли вместе.
Апрель в Красноярске обманчивый: с неба греет, а от Енисея тянет так, что куртку застёгиваешь до горла. Лёд под мостом унесло ещё на той неделе. Вода шла тёмная, быстрая, дымила паром на холоде.
Михаил нёс Анину сумку, тяжёлую от папок. Свою он оставил в машине.
— Отдай, — сказала Анна. — Я сама.
— Донесу.
— Там одни бумаги.
— Вот и донесу бумаги.
Спорить она не стала. Они спустились к набережной и встали у парапета. Напротив, на Караульной горе, белела часовня, маленькая на таком расстоянии, что её можно было закрыть ладонью.
— Меня туда отец водил, — сказала Анна. — Маленькую. Пешком, в гору. Говорил: оттуда весь город видно, запоминай, где живёшь.
— Кем он работал?
— Машинистом трамвая. Один маршрут всю жизнь, от депо до Предмостной и обратно. — Анна смотрела на воду. — В шесть утра выводил вагон, в полночь загонял обратно. Зимой кабину толком не топили, он валенки с собой возил. Больших денег не нажил. Нас троих поднял, и ладно. — Она помолчала. — Я как увидела у тебя в ящике тот пропуск, сразу всё про тебя поняла. Ты из таких же.
— Из каких?
— Из тех, кому отцовское слово дороже любого тендера.
— А ты? — спросил Михаил. — Ты почему в чужих цифрах сидишь, а не там, где полегче?
— Это где полегче?
— У кого-нибудь вроде Власова. С его зарплатами.
Анна усмехнулась.
— Я у такого год отработала. После института. — Она поправила ремень сумки на плече. — Там попросили накладную поправить. Один раз. Я поправила, а наутро принесла заявление. С тех пор считаю только то, что есть на самом деле. Так спокойнее спится.
Михаил ничего не сказал. Только перехватил её сумку в другую руку.
Ветер с реки лез за воротник. Анна посмотрела на него, потом, не думая, протянула руку и подняла ему воротник, как поднимают ребёнку перед школой. Руку убрала сразу.
— Застудишься, — сказала она.
— Не застужусь.
Они стояли у самого парапета, близко. Внизу шла тёмная вода. Михаил не отодвинулся, и Анна не отошла, и так они стояли, пока с моста не загудела фура.
— Поздно, — сказала Анна. — Мне на тот берег.
— Довезу.
— Тут две остановки.
— Довезу две остановки.
Она посмотрела на него и второй раз за вечер не стала спорить.
В машине пахло её сумкой и нагретой за день панелью. Анна смотрела в окно на фонари Коммунального моста. До самого Затона они не сказали ни слова.
Он довёз её до подъезда на Затоне. У двери Анна задержалась, держа сумку, которую он наконец отдал.
— Спасибо, — сказала она.
— За бумаги?
— За бумаги.
Она поднялась на две ступеньки, обернулась.
— Михаил. Ты в воскресенье к родителям едешь?
— Еду.
— Передай матери. — Анна достала из сумки банку, замотанную в пакет. — Облепиха. Своя, варила сама. Обещала ей через тебя, а всё забываю.
Он взял банку, тёплую от того, что лежала у бумаг.
— Передам.
Дверь подъезда закрылась. Михаил постоял с банкой облепихи в руке, потом сел в машину. Завёл не сразу.
***
В воскресенье он приехал к родителям.
Отца дома не было. Мать кивнула на окно: в гараже с утра. Кооператив стоял за домом, через пустырь, ряды железных ворот, крашенных и перекрашенных не по одному разу. У Тихоновых был крайний бокс, ещё дедов.
Михаил прошёл пустырём. Ворота гаража были приоткрыты, изнутри пахло соляркой и металлом. Алексей сидел на табурете у верстака. Перед ним лежал разобранный движок от соседской «Нивы», но руки отца лежали на коленях. Он не работал. Он пережидал.
— Бать.
Алексей поднял голову не сразу.
— А, — сказал он. — Приехал.
Он хотел встать и с первого раза не встал. Опёрся о верстак, поднялся со второго. Лицо у него было серое, под цвет стены гаража.
— Ты чего сидишь? — спросил Михаил.
— Думаю. — Алексей кивнул на движок. — Витька просил посмотреть. А я с утра гляжу на него и не пойму, с чего начать. Раньше такое с закрытыми глазами собирал.
— Может, не сегодня?
— Может, и не сегодня.
Он сказал это так, что Михаил отвёл глаза. Отец за всю жизнь не отложил ни одной работы руками на «не сегодня». Работа руками была тем, чем он держался.
Михаил снял куртку, повесил на гвоздь у ворот. Сел на корточки у движка.
— Показывай, — сказал он. — С чего начать.
— Сам, что ли, соберёшь? — Алексей подвинулся на табурете. — Ты ж теперь по бумагам.
— Руки помнят. Ты учил.
Отец смотрел, как сын раскладывает на ветоши болты по размеру, головка к головке, как сам всю жизнь раскладывал. Подсказывал коротко: этот сюда, прокладку не зажимай, тут резьба левая. Руки у Михаила были мягче отцовских, но навык в них был отцовский. Алексей сидел и говорил, а делал сын. Двадцать лет назад в этом гараже было наоборот: отец крутил, сын подавал ключи и путал размеры.
Собрали половину молча. Потом Алексей сказал, глядя на сыновьи руки:
— Чисто работаешь.
— Ты учил.
— Я-то учил. — Отец помолчал. — Только я не движку учил. Чтоб чисто было везде, не в одном железе. Чтоб ночью спалось.
Михаил вытер руки ветошью, ничего не ответил. Отец смотрел в сторону, на ворота, будто и не сыну сказал, а так, в гараж.
Дома мать собрала на стол, хотя никто не просил. Поставила борщ, котлеты, нарезала хлеб толсто, как режут для мужчин, которые работали. Алексей съел половину тарелки и отодвинул.
— Невкусно? — спросила Надежда Павловна.
— Вкусно. Не хочу.
Она ничего не сказала. Унесла тарелку, накрыла полотенцем, поставила на плиту, будто он доест потом. Михаил видел: не доест. И мать видела. Они оба смотрели, как отец сидит за столом и дышит коротко, неглубоко, словно бережёт каждый вдох.
— К врачу ходил? — спросил Михаил.
— Ходил.
— Когда?
Алексей пожал плечом.
— Зимой, — сказал он. — Давление мерили, таблетки выписали.
— Пьёшь?
— Когда вспомню.
Надежда Павловна замерла у плиты с полотенцем в руках. Не обернулась.
— Ты лучше про себя расскажи, — сказал Алексей. — Поликлинику сдал?
— Сдал. В четверг приняли.
— Без приключений?
Михаил помолчал. Сказать про анонимку, про проверку, про то, чьи люди её писали? Михаил не сказал.
— С приключениями, — ответил он. — Но сдал.
Алексей посмотрел на сына. У него было это свойство: видеть больше, чем ему говорят.
— Кто-то тебе мешал, — сказал отец.
Михаил не ответил.
— Не хочешь — не говори. — Алексей опёрся ладонями о стол. — Только помни, чему я тебя учил. Голову не теряй, вот и весь сказ.
— Не теряю.
— Теряешь. По глазам вижу. — Он поднялся, тяжело. — Пойду лягу. Что-то разморило с обеда.
Отец ушёл в комнату. Слышно было, как скрипнула под ним кровать. Михаил с матерью остались на кухне вдвоём.
— Давно он так? — спросил Михаил тихо.
Надежда Павловна села напротив, сложила полотенце вчетверо, потом ещё раз.
— С месяц, — сказала она. — Я ему: ляг, обследуйся. А он: некогда, у Витьки движок стоит. — Она разгладила полотенце ладонью на столе. — Я уж и борщ его любимый, с пампушками. Съест ложку и сидит.
— Я его свожу. В платную, на той неделе.
— Своди. — Надежда Павловна не подняла глаз. — Меня он не слушает. Тебя, может, послушает.
Она встала, открыла холодильник, постояла перед ним и закрыла, ничего не взяв. Просто чтобы занять руки.
— Я ему тридцать лет стираю и кормлю, — сказала она в дверцу. — А он мне про пальцы молчит. Синеют у него пальцы, когда он гайки крутит. Я сама увидала. Спрашиваю — говорит, замёрз. В мае замёрз. — Она помолчала. — Ты его, Миша, в пятницу за руку отведи. Не записывай и не жди, что сам пойдёт. За руку.
Михаил вспомнил про банку. Достал из пакета, поставил на стол.
— Это тебе. Облепиха. Аня передала.
Мать повертела банку, посмотрела на свет.
— Аня это которая? Бухгалтер твой?
— Партнёр.
— Партнёр. — Надежда Павловна поставила банку на полку, к своим заготовкам. — Хорошая облепиха. Сама варила, не покупная видно. — Она глянула на сына. — Ты её к нам когда привезёшь?
— Мам.
— Что «мам». Облепиху варит, матери через сына передаёт, а сама меня в глаза не видела. — Надежда Павловна впервые за этот день отмякла лицом. — Вези.
Перед уходом Михаил заглянул в комнату. Отец лежал поверх одеяла, в рубахе, не раздевшись, ладонь на груди. Глаза закрыты, но по дыханию слышно: не спит.
— Бать, я поехал.
— Езжай. — Алексей не открыл глаз. — В пятницу не выдумывай. Сам дойду до твоего доктора, не маленький.
— Дойдёшь.
— И девушку вези. — Уголок рта у отца дрогнул. — Раз мать сказала вези, значит, вези. Она зря не скажет.
Михаил постоял в дверях. Хотел сказать что-то ещё, не нашёл и вышел тихо, чтоб не скрипнуть половицей.
***
В тот же вечер, на другом берегу, Сергей Власов не сидел без дела.
Гудков уехал в десять, оставил на столе папку. В папке было всё про контору «Тихонов и партнёр»: обороты, объекты, банк, два десятка фотографий с разных строек. Власов листал их второй час. Не объекты разглядывал. Лицо.
На одном снимке Михаил стоял у лесов, в каске, говорил с рабочим и не знал, что его снимают. Власов поднёс фотографию к лампе. Те же скулы, что у Лёхи. Та же манера слушать, склонив голову набок.
Он бросил снимок на стол. Налил, выпил стоя.
Двадцать лет назад Лёха Тихонов сказал ему в гараже несколько слов и ушёл. «Так нельзя, Серёж. Это чужое». И ушёл к своему верстаку, на свою копеечную зарплату. Сергей тогда поднялся высоко, выше всех, кого знал в молодости. Лёха остался у верстака. Всё было решено и доказано раз и навсегда: вон за окном город, и он не Лёхин.
Так почему теперь сын этого слесаря не ложится под него ни за деньги, ни под проверкой, а стоит на своей поликлинике, как стоял у верстака его отец?
Подошёл к столу, выдвинул нижний ящик, достал свою старую фотографию: он сам, молодой, у первого своего объекта, котлован за спиной, а сбоку, в стороне, в замасленной спецовке — Лёха. Лёху он с этого снимка хотел отрезать раз двадцать за двадцать лет. Ножницы брал. Не отрезал.
***
Борис Наумович позвонил во вторник, к вечеру.
— Сдал, значит, — сказал он вместо «здравствуй». — Весь город уже знает: Тихонова проверкой не свалили.
— Сдал.
— Заехал бы. Чаю попьём. А то задрал нос на свою поликлинику, старика забыл.
Михаил заехал.
Борис Наумович жил один в двухкомнатной на Взлётке, среди книг и чертёжных тубусов, которые не выбрасывал лет тридцать. Поставил чайник, выложил сушки в блюдце, разлил чай по кружкам с отбитыми ручками.
— Ну рассказывай, кто на тебя анонимку катал, — сказал он, садясь. — Только не говори, что не знаешь. По глазам вижу, знаешь.
— Знаю.
— И молчишь. — Борис Наумович отхлебнул. — Правильно молчишь. Имя назовёшь вслух — себя заведёшь. А тебе заводиться нельзя, у тебя бригада на руках. — Он постучал сушкой по краю блюдца. — Я тебе одно скажу, по старости. Раз с проверкой не вышло, второй раз придёт уже не проверка. Через деньги залезут, через людей, через того, на ком ты держишься. Сильного в лоб не валят. Валят там, где у него слабое место.
Михаил поставил кружку.
— У меня всё на виду, — сказал он. — И валить меня не за что.
— Не за что валить — найдут за что. — Борис Наумович посмотрел на него поверх кружки. — Отец-то как? Здоров?
Михаил помолчал.
— Прибаливает.
— Свози к врачу. Не тяни до осени. — Старик поднялся, зашаркал к плите за добавкой. — Дом ты ещё построишь. Деньги наживёшь. А отца не наживёшь.
Михаил вышел от него в десятом часу. На лестничной площадке пахло чужим ужином, где-то за стеной работал телевизор. Он спустился во двор, постоял у машины, не садясь. Над Взлёткой висело низкое весеннее небо, без звёзд, подсвеченное снизу городом. Михаил достал телефон, набрал мать. Длинные гудки. Не дозвонился. «Спят, — подумал он. — Завтра запишу отца».
***
В среду Михаил записал отца в платную клинику, на пятницу. Алексей поворчал про деньги на ветер, но согласился. Михаил надавил, как просила мать.
В четверг он работал допоздна. Анна осталась с ним в кабинете, разбирали смету на новый объект, детский сад в Солнечном, который контора брала без всякого Власова, через открытый конкурс. Старый калькулятор так и лежал на столе, поверх распечаток. Анна его не убирала. Михаил не спрашивал почему.
Считали до полуночи. Анна сняла туфли, поджала ноги под себя на стуле, водила карандашом по столбцам. Михаил поймал себя на том, что смотрит не в смету, а на то, как она хмурит лоб над чужими цифрами, будто это её собственные деньги.
— Что? — спросила Анна, не поднимая головы.
— Ничего. Считай.
Она подняла голову. Через стол, заваленный бумагами, они посмотрели друг на друга дольше, чем смотрят на коллегу. Анна первой опустила глаза.
— Двадцать три тысячи лишних у тебя на отделке, — сказала она. — Перебивай.
— Перебью.
— Поздно, — сказал он наконец. — Отвезу.
— Сама доеду. — Анна сложила бумаги, придавила сверху калькулятором. У двери обернулась. — Отца в пятницу не забудь отвезти. Найдёшь сто причин остаться на объекте, я тебя знаю.
— Не пропущу.
— И позвони мне, как сходите.
— Позвоню.
Она ушла. В кабинете остался недопитый чай в её кружке. Михаил вымыл обе кружки, свою и её, поставил сушиться. Погасил лампу, постоял у тёмного окна.
Внизу по Предмостной шли редкие машины, фары скользили по потолку и пропадали, как в тот вечер, когда Анна впервые увидела его пропуск. Ещё полгода назад он засыпал и считал в темноте, кого и чем прижать в этом городе. Теперь засыпал и думал, как Анна поджимает ноги на стуле и хмурится над чужими цифрами. И как в пятницу с утра повезёт отца к врачу, и надо заехать за ним пораньше, пока тот не передумал.
Он хотел позвонить матери, спросить, как отец вечером. Поздно. Спят уже. Завтра.
Дома он лёг во втором часу. Уснул сразу, как засыпают люди, что встают в шесть.
Телефон зазвонил в начале четвёртого.
Михаил нащупал его в темноте, ещё не проснувшись. На экране светилось «Мама». Мать ночью не звонила ему никогда. За всю жизнь ни разу.
— Да, — сказал Михаил.
В трубке было слышно, как мать дышит. Потом её голос, тонкий, чужой:
— Миша. Отцу плохо. Я «скорую» вызвала, едут уже, а он… Миша, он не встаёт. Сидит на полу, за грудь держится, и губы у него синие. Приезжай. Приезжай скорее.
Михаил уже собирался. Искал ногой ботинок, хватал со стула куртку, и ключи от машины не попадали в карман, рука не слушалась.
— Еду, — сказал он. — Мам, я еду. Пусть лежит, не давай ему вставать. Я уже еду.
Следующая глава: