Глава 8
Михаил это название знал не из реестров.
Он не сказал ничего. Сидел и смотрел на лист.
Анна ждала. Она привыкла, что он думает молча, и не торопила. Только пододвинула ближе настольную лампу, чтобы свет лёг на бумагу.
— Ты их знаешь, — сказала Анна.
— Я там работал.
— Когда?
— Сразу после института. — Михаил отодвинул лист на ширину ладони. — Первое место. Пару месяцев всего.
Анна положила карандаш. Посмотрела на него, потом снова на схему, потом опять на него. За окном по Предмостной прошла редкая машина, свет фар скользнул по потолку и пропал.
— Пару месяцев, — повторила она. — А ушёл из-за чего?
Михаил молчал. На столе остывали две кружки, его и её, он к своей не притронулся.
— Долго рассказывать, — сказал он. — И поздно уже. Иди домой. Я схему заберу.
Анна не стала спорить. Собрала листы по порядку, сложила, придавила сверху калькулятором, чтобы не разлетелись. У двери надела куртку, обернулась.
— Завтра расскажешь.
Это был не вопрос.
***
Дома все спали, только на кухне горела лампочка над плитой. Мать оставила на столе тарелку под полотенцем и записку: «Разогрей, не ешь холодное». Михаил есть не стал. Прошёл в свою старую комнату, где теперь стояли отцовская удочка и коробки с инструментом, и открыл нижний ящик.
Пропуск лежал там же, под старыми тетрадями. Михаил взял его, поднёс к свету.
Синий логотип «Власов-Девелопмент» выцвел до серого. Фотография пожелтела. На ней Михаилу двадцать три, галстук затянут слишком туго, и он смотрит в объектив прямо, без тени того, что услышит через два месяца в коридоре седьмого этажа. Тогда он шёл к лифту с чертежами под мышкой и за углом услышал, как хозяин холдинга, не зная, что Михаил рядом, говорит про его отца кому-то из своих. Не понижая голоса. Так, чтобы слышали все, кто был в коридоре. «Лёха? Слесарь. Гордый был. Всю жизнь у верстака простоял и сына туда же тянет. Потолок у таких — гараж и пол-литра». Михаил тогда не вошёл. Постоял за углом, дождался, пока хозяин уйдёт, и в тот же вечер написал заявление.
Он подержал пропуск в руке. Положил обратно. Задвинул ящик до упора, чтобы не скрипнул.
В коридоре скрипнула половица. Алексей стоял в дверях, в майке, со сна, держался за косяк.
— Не спишь, — сказал Алексей.
— Сейчас лягу.
Отец посмотрел на закрытый ящик, потом на сына. Спрашивать не стал. У Алексея было такое свойство: видеть много, говорить мало.
— Поставщики так и не дают плитку? — спросил он.
— Решаю.
— Решай. — Алексей повернулся уходить, задержался. — Только когда узнаешь, кто двери закрывает, голову не теряй. Знать врага в лицо и кидаться на него — разные вещи.
Михаил поднял глаза. Отец уже шёл к себе, и по спине его было видно, что больше он ничего не скажет. Сказать ему, что за дверями стоит Власов, значило вернуть в дом то, что Алексей вынес из него двадцать лет назад и закрыл. Михаил промолчал.
***
Утром он пришёл в кабинет раньше Анны. Достал из портфеля пропуск, положил на стол. Рядом разложил её вчерашнюю схему.
Анна вошла, размотала шарф, увидела пропуск. Подошла, не снимая куртки. Взяла листок в руки, посмотрела на фото долго.
— Двадцать три, — сказала она.
— Двадцать три.
— И что было в эти два месяца?
Михаил рассказал. Без подробностей, которые ничего не добавляли, и без тех слов, которыми обычно такое украшают. Как пришёл туда гордый, с красным дипломом. Как с первой зарплаты купил матери стиральную машину. Как за углом седьмого этажа услышал про отца и про себя. Про гараж и пол-литра. Про то, что хозяин холдинга и его отец, оказывается, знали друг друга с молодости, и Власов до сих пор поминал «Лёху» с этой своей усмешкой сверху вниз.
Анна слушала, не перебивая. Положила пропуск на стол лицом вниз.
— Значит, это не про плитку, — сказала она.
— Плитка — повод. — Михаил сел, сцепил пальцы. — Я ему зачем-то нужен сговорчивый. Или не нужен совсем. Аня, я ведь могу ответить. Я за шесть лет тоже кое-что про этот город узнал. У меня есть, чем его прижать на паре объектов, где он схитрил. Один звонок нужным людям.
Анна не ответила сразу. Сняла наконец куртку, повесила у двери. Вернулась, придвинула стул вплотную и села напротив.
— Можешь, — сказала она. — И станешь таким же, как он. Будешь по ночам считать, кого ты прижал и кто прижмёт тебя. — Она постучала пальцем по схеме. — У тебя другое оружие. У тебя каждая накладная подшита. Каждый кирпич сертифицирован. Допсоглашение чистое, я его сама собирала. Они анонимку написали? Пусть приезжают и копают. Найдут только то, что ты на крыше детям гниль показал, а не спрятал.
Михаил смотрел на её руки на бумаге. Костяшки побелели, она прижимала лист сильнее, чем нужно.
— Проверку не пройдём — встанем на месяц, — сказал он. — Леса, бригада. Я не вытяну.
— Пройдём. — Анна выпрямилась. — Я три ночи это разматывала не для того, чтобы ты пошёл с ними бодаться их же методом. Воюй чисто. Это единственное, чего они сделать не смогут.
Он долго молчал. Потом убрал пропуск в ящик стола, к старому калькулятору, и задвинул.
— Готовь папку к проверке, — сказал он. — Всю, до последней накладной. А я поеду держать бригаду, пока не разбежалась.
***
Поликлиника стояла за лесами, мокрая после ночной оттепели. Март в городе был грязный: снег осел, почернел у дорог, с крыш капало, и под ногами на стройплощадке хлюпало месиво из талой воды и глины. Бригада сидела в бытовке, пила чай, ждала. Работать им запретили до результатов проверки, а распускать людей Михаил не стал: распустишь — соберёшь потом не их, а кого попало.
Бригадир Володя вышел навстречу, вытирая руки о штаны.
— Михалыч, мужики спрашивают. Стоим четвёртый день. Им семьи кормить.
— Платить буду как за рабочие, — сказал Михаил. — Из своего. Пока стоим — стоим на ставке. Никого не отпускаю.
Володя посмотрел на него.
— Ты в минус уйдёшь.
— Уйду. — Михаил поднял воротник. — Зато бригада останется. Бригаду я шесть лет собирал, а деньги — дело наживное.
Володя помялся, потом сказал то, ради чего и вышел.
— Серёге-сварщику вчера звонили. С чужого объекта. Зовут к себе, на готовый подряд, ставку дают выше нашей. И не ему одному звонили, Михалыч. По двоим прошлись. Кто-то знает, что мы стоим, и под шумок тянет людей.
— Серёга что сказал?
— Послал их. Пока. — Володя посмотрел в сторону бытовки. — Но если стоять будем долго, я их не удержу. У них дети, не идея.
— Долго стоять не будем, — сказал Михаил. — Скажи Серёге спасибо. И скажи всем: со среды снова работаем, как проверку пройдём. А мы ее пройдём.
Володя кивнул и пошёл к бытовке, передавать.
Он прошёл в здание. Внутри пахло сыростью и старой штукатуркой. На первом этаже, в холле, у стены стоял прислонённый лист фанеры, накрытый плёнкой от пыли. Михаил отвернул угол плёнки. Под ней был тот самый кусок стены из процедурного кабинета, вырезанный болгаркой по контуру: кривое детское солнце и печатные буквы «не больно». Он его берёг, чтобы повесить в обновлённом холле под стекло, когда поликлинику сдадут.
Михаил постоял перед фанерой. Поправил плёнку обратно. Если объект встанет насовсем, этот кусок стены так и останется лежать у стены, под плёнкой, и никакие дети его не увидят.
Он вышел к лесам, задрал голову на вскрытую кровлю. Новые стропила стояли голые, ждали обшивки. Под открытым небом, под этой капелью, они тянули влагу день за днём. Каждый день простоя был не просто деньгами. Он был водой в дереве, которое Михаил поставил, чтобы крыша не легла детям на голову.
В кармане завибрировал телефон. Борис Наумович.
— Ну что, влип? — Голос у старика был ворчливый, как всегда. — Весь город гудит: Тихонова заморозили по анонимке.
— Заморозили.
— Я тебе шесть лет назад что говорил? За честность плату берут вперёд. Вот и плати. — Борис Наумович помолчал. — Папку готовь и не суетись. Чистого проверками не валят. Валят тех, у кого второе дно. У тебя дна нет, я знаю. Стой и не моргай.
Он положил трубку первым, без прощания. Михаил убрал телефон. Капля сорвалась с лесов, попала за воротник. Он не поморщился, стоял и смотрел на стропила.
***
Комиссия приехала в четверг, к десяти.
Их было трое. Усталый чиновник из управления, который и звонил тогда про анонимку, в разговор не лез и смотрел в окно. Молодой парень с папкой ходил и фотографировал. Главной была женщина лет пятидесяти, в строгом пальто, с лицом человека, который за свою жизнь повидал столько построенного из воздуха, что уже ничему не верит на слово. Звали её Тамара Игнатьевна. Руку Михаилу она не подала. Сразу попросила документы.
Анна привезла папку — толстую, в твёрдом переплёте, с разделителями. Положила на стол в прорабской и открыла на первой странице.
— Здесь всё, — сказала Анна. — Накладные, сертификаты, акты работ, допсоглашение, фотофиксация по дням. По порядку. Спрашивайте по любому пункту.
Тамара Игнатьевна села, надела очки. Листала медленно. Молодой парень тем временем ходил по объекту со списком из анонимки и проверял по факту.
— Тут написано, — Тамара Игнатьевна постучала по своему листу, — что вы заложили в смету кирпич марки М150, а кладёте М100. Дешевле классом.
— Несущие из М150, — сказал Михаил. — Сертификат на странице четырнадцать. Партия с завода, с печатями. Можем выйти, я покажу клеймо на поддонах, они ещё не разгружены.
Они вышли. Михаил показал клеймо. Парень сфотографировал.
— Дальше. Завышение объёмов по кровле. — Тамара Игнатьевна перевернула страницу. — По смете двести квадратов, по акту двести сорок.
— Потому что я вскрыл кровлю и нашёл гнилые стропила, — сказал Михаил. — Их в смете не было, их никто не закладывал. Я переписал работы и оформил допсоглашение с заказчиком. Часть материалов взял на себя. Вот допсоглашение, вот мои чеки на брус. На объекте я заработал меньше, чем мог. Не больше.
Тамара Игнатьевна подняла глаза от папки. Посмотрела на него поверх очков — впервые за всё утро прямо, как на человека, а не на подрядчика.
— Сами на себя взяли, — сказала она. — С чего бы.
— С того, что через три года крыша легла бы детям на голову, — ответил Михаил. — А я бы знал, что это я её так положил.
Она ничего не сказала. Вернулась к папке.
— Третье. — Тамара Игнатьевна перевернула несколько страниц назад. — Тут написано прямым текстом: допсоглашение фиктивное. Что вы его задним числом нарисовали, чтобы списать лишнее.
— Оно подписано заказчиком, — сказал Михаил. — Дата, печать управления, подпись начальника отдела. Страница девять.
— Подпись я вижу. — Она сняла очки. — Подписи рисуют тоже. Я позвоню в управление при вас. Если человек на том конце скажет, что не помнит такого соглашения, мы с вами будем говорим дальше уже иначе.
Анна подвинула ей телефон прорабской. Тамара Игнатьевна набрала номер сама, по памяти, и включила громкую связь. В трубке долго шли гудки. Усталый чиновник у окна перестал смотреть на улицу и повернулся к аппарату.
— Слушаю, — отозвался голос в трубке.
— Колесникова, комиссия. По поликлинике в Зелёной Роще. Допсоглашение по гнилым стропилам, февраль, на брус и работы сверх сметы. Ваше?
В трубке помолчали. Зашуршали бумаги.
— Наше, — сказал голос. — Сам визировал. Подрядчик вскрыл кровлю, стропила под замену, без них через пару лет беда. Часть он брал на себя. Оформляли честь по чести.
— Спасибо. — Тамара Игнатьевна положила трубку. Посмотрела на анонимку, потом отодвинула её в сторону, к краю стола, лицом вниз. — Третий пункт тоже мимо.
Они сидели в прорабской до обеда. Тамара Игнатьевна прошла каждый оставшийся пункт, и каждый раз Анна находила нужную страницу раньше, чем та договаривала вопрос. Цифры сходились. Сертификаты были на месте. Чеки совпадали с актами до рубля.
К часу дня молодой парень вернулся с улицы, кивнул Тамаре Игнатьевне: на объекте по факту всё, как в бумагах. Она сняла очки, потёрла переносицу. Закрыла папку.
— Тридцать лет принимаю объекты, — сказала Тамара Игнатьевна. — Такие анонимки знаю наизусть. Их пишут не люди, которые мимо шли. Их пишут, когда кому-то надо подрядчика подвинуть. — Она встала. — У вас всё чисто, Михаил Алексеевич. Заключение дам положительное. Финансирование разморозят, я прослежу сама.
В дверях она задержалась.
— Кто-то очень хотел, чтобы вы тут встали, — сказала она. — Я этого писать в заключении не буду. Но вы поберегитесь. Раз с проверкой не вышло, попробуют иначе.
Дверь за ней закрылась. В прорабской стало тихо. Анна закрыла толстую папку, прижала её ладонью сверху, будто боялась, что та раскроется обратно.
— Прошли, — сказала она.
Михаил сел на табурет. За мутным окном бытовки бригада уже выходила из подсобки, кто-то крикнул, что размораживают, кто-то засмеялся. Володя махал руками, расставлял людей.
— Прошли, — сказал Михаил.
Он смотрел, как мужики тянут к лесам первый поддон кирпича за четыре дня. Проверку он отбил. А Тамара Игнатьевна сказала то, что он и сам понимал: раз с бумагами не вышло, попробуют иначе.
***
Вечером они с Анной заперли кабинет последними во всём этаже.
Михаил выключил лампу, Анна укладывала папку в шкаф. Старый калькулятор так и лежал на столе, поверх вчерашних распечаток. Михаил взял его, хотел убрать в ящик, к пропуску.
— Оставь, — сказала Анна. — Пусть лежит. Рано прятать.
Он положил калькулятор обратно.
В коридоре, надевая куртку, Анна вдруг остановилась.
— Стиральную машину, — сказала она. — Ты её матери с первой зарплаты у Власова купил.
— Купил.
— Хорошая хоть была?
— Хорошая. — Михаил впервые за день усмехнулся. — До сих пор стирает.
Анна посмотрела на него и ничего не ответила. Только когда вышли на улицу, под мокрый мартовский снег, она на секунду взяла его под руку, будто оттого, что скользко. Михаил руку не убрал. Так и дошли до остановки.
В пакете у Михаила лежал кусок материнского пирога, завёрнутый в салфетку. Он вспомнил о нём только дома.
***
В тот же вечер, в другом конце города, на двадцать втором этаже, Власов слушал Гудкова вполуха.
Кабинет был большой, с окном во всю стену. Внизу горел город, который Власов застраивал двадцать лет: его башни, его кварталы, его подсвеченные краны. Он стоял у стекла с бокалом и смотрел вниз, как смотрят на своё.
— …короче, не дожали, — заканчивал Гудков. Он сидел в кресле, гладкий, в идеальном костюме, с тонкой кожаной папкой на коленях. — Проверка ничего не нашла. Финансирование размораживают. Упрямый попался, твердолобый. Не идёт под крыло, и хоть тресни.
— Анонимку кто принимал? — спросил Власов, не оборачиваясь.
— Наш человек в управлении. Но там баба новая в комиссии, Колесникова, её не достанешь. Положительное дала.
Власов отпил из бокала. Один маленький подрядчик на одной маленькой поликлинике его не трогал. Таких он ломал десятками, не запоминая имён. Кто-то ложился сразу, кто-то после двух звонков. Этот зачем-то упёрся, и это было даже забавно.
— Дожмём через заказчика, — сказал Власов. — На следующем конкурсе. Не горит. — Он повернулся от окна. — Как его, кстати? А то ходим вокруг, а я и фамилии не спросил.
Гудков заглянул в папку.
— Тихонов. Михаил Алексеевич. Контора «Тихонов и партнёр».
Власов поставил бокал на подоконник. Не сразу. Поставил аккуратно, будто боялся пролить, хотя в бокале оставалось на донышке.
— Алексеевич, — сказал он.
— Алексеевич, — кивнул Гудков, не поднимая головы. — А что?
Власов не ответил. Смотрел вниз, на свой город, на свои краны, и видел не их. Он видел грязный двор девяностых, гаражи, верстак и Лёху Тихонова с гаечным ключом, который однажды сказал ему «так нельзя, это чужое» и ушёл в свою мастерскую. Слесаря. Гордого.
Власов вспомнил того мальчишку, сына Лёхи, который когда-то у него работал.
Следующая глава: