Глава 26
Той ночью Глеб так и не лёг.
Он сидел на кухне до рассвета, с телефоном в руке, и перечитывал короткое сообщение Артёма. «Чужая машина. Уехала, когда я подъехал. Завтра поставлю своих у подъезда». Алиса спала в соседней комнате, и каждые полчаса он вставал и подходил к окну. Двор был пуст. Снег, фонарь, ряд припаркованных машин, ни одной лишней. Но от этого спокойнее не становилось.
Утром приехал Артём. Сел напротив, не снимая куртки.
— Пробил машину? — спросил Глеб.
— Пробил. И ничего. Номера были грязные не случайно. Под фонарём специально встали так, чтобы камера во дворе не взяла лицо. Работали аккуратно. Не пацаны с района. Те бы не подумали про камеру.
Глеб провёл ладонью по лицу.
— Значит, Седой.
— Похоже. Лом дёрнулся раньше времени и спугнул. А эти теперь смотрят. Тихо. Не пугают. Просто дают понять, что знают, где она живёт.
— Я хочу четверых у подъезда. Своих, проверенных. И машину сопровождения, когда она выезжает.
— Уже сделал. Двое с утра внизу. — Артём помолчал. — Глеб. Её надо предупредить. Не пугать, но предупредить. Если она узнает сама и поймёт, что ты скрывал, будет хуже.
Глеб знал, что Артём прав. Он сам ненавидел эту мысль. Но втягивать Алису в осторожность, в охрану, в чужие лица под окнами означало признать вслух, что мир, от которого её всю жизнь берегли, уже стоит у её двери.
Когда Алиса вышла на кухню, заспанная, в его старой рубашке, он рассказал ей. Спокойно, коротко, без подробностей про Лома и его слова.
Она выслушала, держа в руках кружку, и не дрогнула.
— Охрана так охрана, — сказала она. — Но запирать меня дома я не дам. Я не буду жить в клетке из-за того, что кто-то поставил машину во дворе.
— Никто не запирает. Просто рядом будут люди.
— Хорошо. — Она поставила кружку. — Только пусть не маячат у меня перед глазами. Я не хочу каждый день вспоминать, что меня сторожат.
Глеб посмотрел на неё, и внутри впервые за утро отпустило. Не потому, что стало безопаснее. Потому что она не сломалась. Она приняла это так, как принимала всё в последнее время, прямо, без истерики, с той твёрдостью, которую он любил в ней даже сейчас, когда эта твёрдость стоила ей дорого.
———
В офисе его ждали цифры, и они были пугающими.
Финдиректор разложил таблицу. Через девять дней нужно было закрывать выплаты людям с остановленного кластера. Тем самым, которых Глеб велел рассчитать по-человечески, до копейки, прежде чем отпустить. Денег на это в обороте уже не хватало. Параллельно поджимали обязательства по двум кредитам, которые банки отказались продлевать.
— Если мы платим людям полностью, — сказал финдиректор, — мы не закрываем ближайший транш по кредиту. Если закрываем транш, людям платим в лучшем случае половину.
— Люди получают всё, — сказал Глеб. — Это не обсуждается.
— Тогда нам нужны деньги. Быстро. Со стороны.
И вот тут Рэм, молчавший до этого, подался вперёд.
— Деньги есть, — сказал он.
Глеб посмотрел на него.
— Откуда?
— Я работал последнюю неделю. Пока ты ходил к журналистам и в бильярдные. — Рэм положил на стол тонкую папку. — Частный фонд. Готовы зайти быстро, дать оборотные под залог доли в производстве. И, главное, им плевать на статьи. Совсем. Они сказали прямо: репутационный шум нас не касается, у нас длинные деньги и свой расчёт.
— Кто они?
— Представляет человек по фамилии Кораблёв. Гладкий, вежливый, при костюме. Фонд зарегистрирован чисто, документы в порядке. Условия лучше банковских. Я проверил информация, всё ровно.
Глеб взял папку, открыл. Логотип, реквизиты, аккуратные формулировки. Всё было гладко. Слишком гладко.
— Им плевать на статьи, — повторил он медленно.
— Да. Это и хорошо.
— Рэм. Сейчас на меня плюнули все. Банки, инвесторы, партнёры. Все, кто умеет читать. А эти, единственные на свете, читать умеют, всё видят и при этом готовы дать денег под мою тонущую долю. Тебе это не кажется странным?
Рэм нахмурился.
— Мне это кажется удачей. Первой за месяц.
— Удача не приходит ровно тогда, когда тебя топят, и ровно от тех, кому всё про тебя известно. — Глеб закрыл папку. — Проверь их еще раз. Кто за фондом стоит на самом деле. Не реквизиты. Людей.
— Мы потеряем время, которого нет.
— Лучше потерять время, чем взять у них рубль.
———
Артём с человеком из своих копали два дня.
Фонд был чистый только сверху. Компании перетекали одна в другую, владельцы прятались за номинальными директорами, деньги вели в офшор, оттуда ещё дальше. Обычная картинка для тех, кто не хочет показывать лицо. Но в самом низу, там, куда обычно никто не доходит, Артём наткнулся на знакомую тень.
Он пришёл к Глебу вечером, положил перед ним лист.
— Я не докопал до конца, концы хорошо спрятаны, — сказал он. — Но один из людей, кто заводил этот фонд пару лет назад, в девяностых ходил под Седым. Дальний, аккуратный, давно отмытый. Но он оттуда.
Глеб смотрел на лист и чувствовал, как складывается картина, чёткая и холодная.
— Значит, я не ошибся, — сказал он.
— Не ошибся.
— Они не топят меня, чтобы убить. Они топят меня, чтобы я начал тонуть. А когда захлебнусь, протянут руку. Вот эту руку. — Он постучал пальцем по папке Рэма. — Деньги. Чистые с виду. Возьму их под долю в производстве, и через год производство будет их. А я буду должен. И тогда я уже не Воронцов с белым бизнесом. Я человек, который должен Седому. Со всеми вытекающими.
Артём кивнул.
— Это и есть его план. Не добивать. Спасти. На своих условиях.
Глеб откинулся в кресле и долго молчал. Самое страшное было в том, до чего это было умно. Лом пришёл с кулаком, и его легко было оттолкнуть. А Седой пришёл с протянутой рукой, в которой лежали ровно те деньги, которых Глебу не хватало, чтобы рассчитаться с людьми и остаться честным. Отказаться от кулака просто. Отказаться от спасения, когда тонешь, — вот это была настоящая проверка.
— Деньги не берём, — сказал он наконец.
— А люди?
— Что-нибудь придумаю. Но не это.
———
В тот же вечер к Сергею приехал Александр Леонидович Иванов.
Банкир старой выучки, осторожный, веса в финансовых кругах он имел больше, чем показывал. Орлов уважал его давно и слушал, как мало кого. Иванов сел, отказался от ужина, сразу перешёл к делу.
— Серёжа, я приехал не как банкир. Как человек, который желает тебе добра. И скажу прямо, потому что иначе не умею.
— Говори.
— О тебе идут нехорошие слухи. Не о Воронцове. О тебе. Что Орлов на старости лет потерял голову из-за дочкиного ухажёра и развернул целую кампанию, как будто воюет с конкурентом, а не разбирается в семье. Это бьёт по тебе, Серёжа. По твоему имени. По твоей цене.
Сергей молчал.
— И это полбеды, — продолжил Иванов. — Беда в другом. Я навёл справки, по-тихому. Историю с Воронцовым раздувает не только твоя служба. Туда влезли люди из совсем другого теста. Из тех, с кем ни ты, ни я за один стол не сядем. И вот это, Серёжа, уже не семейная история. Это история, в которую ты своими руками впустил волков.
— Я знаю, — глухо сказал Сергей.
— Знаешь и продолжаешь?
Сергей встал, прошёлся.
— А что мне делать, Саша? Сказать дочери: возвращайся, прости, я был неправ, выходи за бывшего бандита? После всего, что он сделал со мной тогда?
— Я не знаю, что тебе делать с дочерью, — спокойно ответил Иванов. — Это не моё дело. Но я знаю, что делать с войной, в которую залезли чужие. Из такой войны надо выходить первым. Пока выход ещё открыт. Иначе закроют его другие, и не для тебя.
Когда Иванов уехал, в кабинет вошёл Олег.
— Подтверждается, Сергей Викторович, — сказал он негромко. — Те, кто кормит прессу параллельно с нами, сейчас зашли к Воронцову с деньгами. Через подставной фонд. Хотят посадить его на долг. А ещё, — он чуть помедлил, — у дома Алисы позавчера стояла их машина. Воронцов выставил охрану.
Сергей замер.
— У её дома.
— Да.
Что-то в лице Орлова изменилось окончательно. Не в пользу Воронцова. В сторону осознания, что человек, которого он хотел стереть, сейчас единственный, кто выставил охрану у двери его дочери. От тех, кого привёл туда он сам.
Олег вышел. Сергей долго стоял у стола, на котором всё так же лежала тонкая папка по Воронцову. Он смотрел на неё, как смотрят на оружие, которое уже не знаешь, в кого направлять. Потом, впервые за все эти недели, не открыл её. Выдвинул нижний ящик стола и убрал папку туда. Не уничтожил. Но и на виду держать перестал.
———
Марина приехала к Алисе без звонка.
Она не сказала Сергею, куда едет. Просто села в машину днём, когда мужа не было дома, и назвала водителю адрес дочери. У подъезда стояли двое незнакомых мужчин, и при виде её они переглянулись, но один, видимо узнав, коротко кивнул и пропустил.
Эти двое чужих у двери сказали Марине о происходящем больше, чем все разговоры мужа.
Алиса открыла и застыла на пороге.
— Мама.
— Я ненадолго. — Марина прошла в прихожую, и голос у неё дрогнул только на секунду. — Я просто хотела увидеть тебя живой. А то по телефону ты всё «нормально, нормально».
Она прошла на кухню и сразу, по-матерински, оглядела всё. Пустой холодильник, который Алиса так и не научилась наполнять. Чашку в раковине. Дочь, похудевшую так, что косточки на запястьях стали острыми.
Марина ничего не сказала про это. Она просто достала из сумки контейнеры, которые везла из дома, и стала молча выставлять их на стол. Котлеты. Суп в банке. То, что Алиса любила в детстве.
— Мам, не надо, — тихо сказала Алиса.
— Надо. — Марина не обернулась. — Мне надо. Дай уж хоть это сделать для тебя.
И Алиса не выдержала. Она подошла сзади, обняла мать за плечи и уткнулась лицом ей в спину, как маленькая. Марина замерла с контейнером в руках, потом осторожно повернулась и обняла дочь по-настоящему.
— Я не вернусь, мам, — сказала Алиса в её плечо. — Не проси.
— Я не прошу. — Марина гладила её по голове. — Я уже ничего не прошу. Я только хочу знать, что ты ешь, что ты не одна и что эти люди внизу тебя берегут, а не сторожат.
— Берегут.
— Это он поставил?
— Он.
Марина закрыла глаза.
— Передай ему, — сказала она с трудом, — спасибо. От меня. Больше пока не передавай ничего. Но это передай.
Уходя, в дверях, она обернулась.
— Отец не знает, что я была. И не узнает. Но он не злодей, Алиса. Он напуганный человек, который не умеет бояться по-другому, кроме как нападая. Дай ему время.
— У нас у всех мало времени, мам.
Марина не ответила. Она спустилась вниз, прошла мимо двоих охранников, села в машину и всю дорогу домой смотрела в окно, не видя города.
———
Глеб нашёл деньги к концу недели.
Не у Седого. Не в гладком фонде Кораблёва. Он сделал то, чего не хотел делать до последнего, — заложил свою долю в мясном производстве настоящему, чистому банку, под жёсткий процент, под личные гарантии, отдав в залог единственный актив, который до сих пор оставался по-настоящему его. Это было больно. Это выбивало последнюю опору под ногами. Но люди, его работники на производстве, получили всё, до копейки, и ушли, пожав ему руку, а не проклиная.
Рэм был в ярости.
— Ты заложил производство, — сказал он. — Последнее, что у нас стояло твёрдо. Под грабительский процент. Когда рядом лежали нормальные деньги.
— Те деньги были не нормальные.
— Те деньги были живые!
— Те деньги были поводок. — Глеб посмотрел на него. — Рэм, я лучше заложу всё и буду должен честному банку, чем возьму рубль у тех, кто хочет меня купить. Банк заберёт залог. А эти заберут меня.
Рэм отвернулся, выдохнул.
— Ты однажды доиграешься со своими принципами.
— Возможно. Но в тот день я хотя бы буду знать, чей я.
Рэм ушёл, не попрощавшись. Глеб смотрел ему вслед и думал о том, что они идут вместе слишком давно, чтобы не замечать перемену. В последнее время Рэм всё чаще говорил «у нас», а делал по-своему. Всё чаще считал, что лучше Глеба знает, как надо, и злился, когда выходило не по его. Когда-нибудь эти два человека разойдутся. Но не сегодня. Сегодня люди получили деньги, производство устояло, и Глеб остался собой. На сегодня этого было довольно.
———
О том, что Воронцов отказался от фонда и заложил часть бизнеса в чистый банк, Седому доложили в субботу.
Он выслушал, помешивая ложечкой остывший чай. Долго молчал.
— Гордый, — сказал он наконец. Без злости, задумчиво. — Тонет, а руку не берёт. Заложил последнее, лишь бы не мне быть должным.
— Может, отстать от него? — осторожно спросил человек напротив. — Раз такой упёртый.
Седой поднял на него тяжёлые веки.
— Отстать? — Он покачал головой. — Нет. Упёртых не бросают. Упёртых дожимают. Раз по-хорошему руку не берёт, значит, надо, чтобы у него вообще рук не осталось свободных. Чтобы он был занят другим. Не деньгами.
— Чем?
Седой отставил чай.
— Тем, что ему теперь дороже денег. Узнайте про девочку всё. Где бывает. Куда ездит. С кем. Не трогать. Пока только знать.
Человек кивнул и вышел.
А Седой остался сидеть, и на его старом лице не было ни злости, ни азарта. Только холодный, ровный расчёт человека, который никуда не торопится, потому что знает: рано или поздно у любого упёртого находится то, ради чего он перестаёт быть упёртым.
Следующая глава: