Глава 25
Проверка пришла на производство в семь утра.
Не одна. Сразу три ведомства, с бумагами, с понятыми, с той особой неторопливой вежливостью, с которой это обычно делается. Внеплановая. По обращению. Чьё обращение, в документах не значилось.
Глеб приехал через сорок минут. Он не стал звонить юристам по дороге, не стал поднимать связи. Прошёл по цехам сам, в белом халате и шапочке, как положено, рядом с проверяющими, и смотрел, как они заглядывают в холодильные камеры, тычут термометрами в продукт, фотографируют журналы.
Директор производства, Степан Гречко, держался рядом, бледный, но собранный.
— Всё чисто, — сказал он Глебу вполголоса. — Я готов к любой проверке хоть каждый день. Но они ищут не грязь. Они ищут повод.
— Знаю, — ответил Глеб. — Дай им всё, что просят. Улыбайся. Не спорь.
— Если они опечатают камеру хотя бы на сутки, у нас сорвётся отгрузка в две сети. А сети сейчас и так на нас косятся из-за статей.
— Значит, не дадим повода опечатать.
К обеду проверяющие уехали. Нашли мелочь, выписали предписание, пообещали вернуться. Производство устояло. Но Глеб понимал, что это было не про производство.
Это была проба. Кто-то трогал его за самое живое, за то, что нельзя подделать и нельзя купить, за реальный завод с реальными людьми, и смотрел, дрогнет он или нет.
Он стоял у проходной, снимал халат, когда подошёл Артём.
— Тебе просили передать, — сказал он негромко.
— Кто?
— Лом. Через человека. Не звонком, не сообщением. По-старому.
Глеб замер на секунду.
— И что просили передать?
— Что он хочет повидаться. По-доброму, как он сказал. Сегодня. Назвал место и время. Бильярдная на Энтузиастов, та, что при автосервисе. В восемь.
Глеб скомкал бумажную шапочку, бросил в урну.
— По-доброму, — повторил он.
— Глеб, не ходи.
———
— Это ровно то, чего они хотят, — говорил Артём в машине. — Сначала тебя выжимают со всех сторон. Бизнес, пресса, теперь проверка. А потом старый знакомый зовёт повидаться по-доброму. Случайно ли всё совпало, как думаешь?
— Не случайно.
— Тогда зачем идти?
Глеб смотрел в окно. Город тянулся мимо, серый, мокрый, бесконечный.
— Затем же, зачем я ходил к Кареву. Чтобы увидеть. Журналист показал мне, что рук две. Теперь я хочу посмотреть на вторую руку. В лицо.
— Лом не журналист.
— Я помню, кто такой Лом.
Артём помолчал.
— А он помнит, кто такой ты? Настоящий ты, не этот, в костюме. Потому что в той бильярдной он будет звать именно того, прежнего. И будет очень рад, если тот откликнется.
Глеб не ответил. Потому что Артём поднял вопрос, о котором он сам думал всю дорогу. Туда нельзя было приходить тем, кем он стал за этот год. Там бы его сожрали. Но и приходить прежним было нельзя. Прежний остался бы там навсегда.
— Я зайду один, — сказал Глеб. — Ты ждёшь снаружи. Если через час не выйду, делаешь что хочешь.
— Через час я уже зайду сам.
— Через час ты уже зайдёшь сам, — согласился Глеб.
———
Бильярдная встретила его знакомым запахом, который он не вдыхал много лет. Дешёвое сукно, пиво, сигаретный дым, въевшийся в стены за десятилетия. Время здесь стояло. Те же зелёные столы, те же низкие лампы, те же лица за стойкой, только постаревшие.
Лом ждал его в дальнем зале, отдельном, за стеклянной перегородкой. Он сидел за столом с кием в руках, гонял шары лениво, в одиночку. Постарел. Раздался. Но глаза остались те же, цепкие, быстрые.
— Молот, — сказал он, и широко улыбнулся, будто встретил родного. — Сколько лет. Заходи, садись. Сыграешь?
— Не сегодня.
— Жаль. Ты раньше хорошо катал. — Лом отложил кий, развёл руками. — Ну, смотри. Хоть выпей со старым товарищем.
— Я по делу, Валера. Ты звал. Я пришёл. Говори.
Улыбка у Лома не сошла, но в ней что-то поменялось. Он сел, кивнул на стул напротив. Глеб остался стоять.
— Дело, — повторил Лом. — Всё-то у тебя дело. Деловой стал. Костюмчик, кабинет, всё чин по чину. — Он оглядел Глеба с ног до головы. — А я смотрю на тебя и думаю: помогает оно тебе сейчас, дело твоё? Что-то по новостям не похоже.
— К новостям ты руку приложил.
Лом не стал отнекиваться. Он улыбнулся шире.
— А ты быстрый. Был быстрый, быстрым и остался. — Он подался вперёд. — Ну, приложил. Самую малость. Подсказал людям, где смотреть. Я ж тебе, можно сказать, услугу оказал, Глеб.
— Услугу.
— А как же. Я тебе показал, что такой какой ты есть на самом деле никому в их мире не нужен. Орлов тебя топит. Партнёры разбегаются. Банки двери закрывают. Журналюги полощут. И только я, старый Лом, сижу тут и предлагаю тебе разговор по-человечески. Чувствуешь разницу?
Глеб молчал. Он смотрел на этого человека и видел сразу две картинки. Сегодняшнего Лома, обрюзгшего, в дорогой рубашке с расстёгнутым воротом. И того, прежнего, из девяностых, жилистого и злого, рядом с которым он сам когда-то стоял у чужих складов.
— Помнишь Балашиху? — Лом будто услышал его мысли. — Зиму ту. Как мы в нетопленом боксе сидели, грелись с одной бутылки, а наутро вышли и сделали всё чисто. Молодые были, голодные. Ты тогда сказал: я больше нищим не буду. Помнишь?
Глеб помнил. Помнил даже холод того бокса и пар изо рта. И в этом была опасность. Память тянула не к страху, а к теплу, к чувству локтя, к тому единственному, что в той жизни казалось настоящим. На этом тепле Лом и играл.
— Помню, — сказал Глеб. — И помню, чем оно кончалось для людей. Лёху помнишь? Сел и не вышел. Тарана? Нет Тарана. Тёплая была компания.
Лом поморщился, будто наступил на острое.
— Время такое было. Не мы его выбирали.
— Время выбирать нельзя. А с кем стоять, можно. Чего ты хочешь, Валера? — спросил он ровно.
Лом откинулся, заложил руки за голову.
— Я хочу, чтобы ты вспомнил, откуда ты родом. Белый мир тебя выплёвывает, Глеб. Он чужой тебе, и ты ему чужой. А свои тебя примут. С твоими мозгами, с твоей хваткой, да при наших возможностях — мы бы такое подняли. Большие люди тобой интересуются. Серьёзные. Не я тебе ровня сейчас, а те, кто повыше.
— Седой.
Лом осёкся. На долю секунды. Он не ждал, что Глеб назовёт имя так спокойно, в открытую.
— А ты и это знаешь, — протянул он. — Ну, тем лучше. Значит, понимаешь, что разговор не пустой. С тобой хотят дружить. Пока хотят дружить. Я тебе по-доброму говорю, по старой памяти.
— А если я не хочу дружить?
Лом перестал улыбаться.
— Тогда, Глебушка, ты тонешь дальше. Один. И знаешь, что самое скверное в твоём положении? Тонущий тянет за собой тех, кто рядом. — Он сделал паузу, выверенную, аккуратную. — А рядом с тобой теперь, я слыхал, девочка хорошая. Орловская дочка. Ей-то за что в эту воду?
Вот тут оно и поднялось.
Глеб не сдвинулся с места. Но что-то прошло по его лицу, какая-то короткая тень, и Лом, человек битый, чуткий на чужую опасность, на секунду отодвинулся вместе со стулом.
— Валера, — сказал Глеб очень тихо. — Слушай меня внимательно. Один раз.
В отдельном зале стало тихо. Где-то за перегородкой стукались шары.
— Про бизнес говори что хочешь. Топи, помогай журналистам, радуйся. Это игра, я в ней проигрываю или выигрываю, дело моё. Но её имя ты больше не произносишь. Ни мне, ни Седому, ни кому угодно. Ты понял меня?
Лом сглотнул. Потом, через силу, вернул себе ухмылку.
— Видишь, — сказал он, и голос стал вкрадчивым. — Вот он, настоящий. Я ж говорил, никуда он не делся. Костюмчик костюмчиком, а Молот внутри сидит. Так что не строй из себя белого. Ты наш. И всегда был наш.
Глеб выпрямился.
— Я приходил посмотреть, — сказал он. — Я посмотрел. Передай тем, кто повыше: я ответа не дал. И не дам.
— Это пока ты на ногах стоишь. А упадёшь — сам приползёшь.
— Может быть. Но это будет мой выбор. А не твой.
Он повернулся и пошёл к выходу. В спину ему Лом сказал, уже без всякой ласки, ровным деловым голосом:
— Время идёт, Молот. И оно сейчас не на твоей стороне.
———
О том, что Лом ходил к Воронцову сам, Седой узнал тем же вечером.
Он не повысил голоса. Он вообще редко повышал. Просто долго смотрел на Лома поверх чашки, и от этого взгляда Лому стало неуютно.
— Кто тебе разрешил? — спросил Седой.
— Я думал, прощупать его пора. Подтолкнуть.
— Думал он. — Седой отставил чашку. — Я тебе что говорил? Ждать. Пока тонет. Пока сам не придёт. А ты пришёл к нему. Сам. Показал, что мы спешим. Знаешь, что теперь сделает умный человек, когда видит, что его торопят?
Лом молчал.
— Он понимает, что нужен нам сильнее, чем мы ему, — сказал Седой. — Ты сегодня не подтолкнул его. Ты ему силы придал. Дурак.
— Он назвал твоё имя, Седой. Сам. Значит, всё равно бы узнал.
Седой долго молчал.
— Имя моё, говоришь, назвал. — Он чуть прищурился. — Спокойно назвал?
— Спокойно.
— Плохо. — Седой поднялся, прошёлся. — Спокойный человек опаснее напуганного. Напуганный делает глупости. А этот будет думать. — Он остановился. — Ладно. Раз ты влез, теперь доведём по-другому. Раз он не идёт сам, поможем ему остаться без выбора. Но тихо. И не через тебя. Ты своё уже сделал.
———
Сергей в этот вечер сидел в кабинете с Олегом.
— Есть ниточка, — сказал Ставрин. — По второй руке. Та информация, что идёт мимо нас, выходит из старой среды. Один человек оттуда последнее время очень оживился. Валерий Осин. Кличка Лом. В девяностых ходил в одной бригаде с молодым Воронцовым.
Сергей нахмурился.
— То есть его бывшие подельники сейчас помогают мне его топить?
— Не вам помогают, Сергей Викторович. Себе. Вы хотите убрать его от Алисы. А они хотят забрать его себе. И ваша кампания им как нельзя кстати. Вы делаете его слабее, а они его подбирают.
Сергей встал, подошёл к тёмному окну. За стеклом лежал спящий сад.
Он думал о том, что Серов оказался прав до последнего слова. Он разворошил старую грязь, и на запах сбежались крысы. И теперь получалось так, что его, Орлова, руками криминальный мир тащит Воронцова обратно к себе. А вместе с Воронцовым тянет и Алису. К тем самым людям, от которых он всю жизнь её оберегал.
— Я начинал это не для них, — сказал он глухо.
— Я знаю.
— Я хотел, чтобы он исчез из её жизни. А выходит, что я толкаю её прямо в тот мир.
Олег молчал. Он давно научился молчать в нужные моменты.
— Что ты предлагаешь? — спросил Сергей, не оборачиваясь.
— Пока ничего. Собираю информацию. Но, Сергей Викторович, рано или поздно встанет вопрос, который вам не понравится.
— Какой?
— Кого из двух вы считаете большей угрозой для дочери. Воронцова, который её любит. Или тех, кто хочет через него до неё дотянуться.
Сергей не ответил. Но впервые за все эти недели в его молчании не было прежней твёрдости.
———
Глеб вернулся домой поздно.
Алиса не спала. Она сидела на кухне, поджав ноги, с книгой, которую не читала, и сразу всё поняла по тому, как он вошёл. По плечам. По тому, как долго он мыл руки, будто хотел смыть с них что-то, чего на них не было.
— Ты был у них, — сказала она. Не вопрос.
Он не стал лгать.
— Был.
— Ты обещал.
— Я обещал, что не вернусь туда. Я не вернулся. Я сходил посмотреть и ушёл. Это разные вещи.
Алиса отложила книгу.
— Расскажи.
И он рассказал. Не всё. Про проверку на производстве, про Лома, про разговор. Он дошёл до самого конца и остановился. Про её имя, про то, что Лом помянул её, и про то, что он, Глеб, на это ответил, он говорить не стал.
Но Алиса смотрела на него и видела, что он что-то держит в себе.
— Что ты не договариваешь? — спросила она.
Глеб сел напротив. Большие руки лежали на столе неподвижно.
— Он сказал про тебя, — произнёс он наконец. — Намекнул, что тебе тоже может стать некомфортно рядом со мной. И я ему ответил. Тихо. Но так, что он подвинулся вместе со стулом.
Алиса побледнела.
— То есть из-за меня ты чуть не стал прежним.
— Нет. — Глеб накрыл её руку своей. — Из-за тебя я как раз остался собой. Прежний бы там что-нибудь сделал. А я просто сказал и ушёл. В этом вся разница, Алиса. Раньше у меня внутри был только Молот. А теперь есть то, что его держит.
Она молчала, и в глазах у неё стояли слёзы, которым она не давала пролиться.
— Я не хочу быть причиной, по которой ты вернёшься в тот мир, — прошептала она. — Лучше я уйду.
— Не говори так.
— Я серьёзно. Если из-за меня тебя достанут через меня же…
— Алиса. — Он сжал её руку крепче. — Если ты уйдёшь, чтобы меня спасти, ты не спасёшь меня. Ты заберёшь единственное, ради чего я держусь. Ты понимаешь это?
Она кивнула. Медленно. И уткнулась лбом в его плечо, и так они сидели, пока за окном не начало светать.
А поздно ночью, когда Алиса уснула, телефон Глеба коротко мигнул. Сообщение от Артёма, который так и не лёг.
«У её дома вечером стояла машина. Чужая. Когда я подъехал, уехала. Номера грязные, не считал. Может, ничего. Но я завтра поставлю своих людей у её подъезда».
Глеб смотрел на экран долго.
Седой не торопился. Седой умел ждать. Но кто-то уже стоял под её окнами. И это значило, что война, которая до сих пор шла на бумаге, в прессе и в кабинетах, сделала первый тихий шаг во двор.
Туда, где спала Алиса.
Следующая глава: