Глава 27
Телефон зазвонил в начале четвёртого ночи.
Глеб проснулся сразу, как просыпался всегда, без перехода, и снял трубку прежде, чем звонок успел разбудить Алису. Номер дежурного по производству.
— Глеб Николаевич. — Голос был чужой от страха. — На заводе пожар. Сильный. Пожарные едут. Степан Олегович внутри был, он не вышел ещё…
Глеб уже стоял, натягивая брюки одной рукой.
— Когда началось?
— Минут двадцать. С цеха разделки. Полыхнуло сразу, как будто… — Дежурный сглотнул. — Как будто плеснули чем-то.
— Еду.
Он обернулся. Алиса сидела на кровати, проснувшись от движения, смотрела на него широко открытыми глазами.
— Что?
— Производство горит. Я туда. Двое наших остаются с тобой, никуда не выходи до моего звонка.
Он не стал ничего объяснять. На объяснения не было времени, и она это поняла. Только кивнула и сжала простыню в кулаке так, что побелели пальцы.
———
Завод он увидел издалека, по зареву над промзоной.
Горел дальний корпус, тот самый цех разделки. Над ним стояло рыжее пламя, в небо валил чёрный дым, и даже отсюда, с подъезда, тянуло гарью и палёным мясом. Три расчёта уже работали, вода била в огонь, шипела, поднималась паром. Глеб бросил машину у ворот и пошёл вперёд, мимо растерянных людей ночной смены, сбившихся в кучу у проходной в наброшенных куртках.
— Где Степан? — спросил он первого, кого узнал.
— Увезли. Минут пять назад. Он внутри был, когда занялось, выводил людей. Всех вывел. Сам надышался. Без сознания грузили.
Глеб остановился. На секунду перед глазами потемнело, не от дыма.
— Куда увезли?
— В шестидесятую. На Стромынку.
К нему подошёл начальник караула, в каске, с закопчённым лицом.
— Вы хозяин?
— Я.
— Людей всех вывели, погибших нет, это главное. Но цех вы потеряли. И, скажу сразу, мне не нравится, как он занялся. Слишком быстро и сразу в нескольких точках. Дознаватели разберутся, но на короткое замыкание это не похоже.
— Я понял, — сказал Глеб.
Он стоял и смотрел, как горит то, что неделю назад он заложил последним, отдал в банк под личные гарантии, чтобы рассчитаться с людьми и остаться чистым. Горело ровно то, чем он закрывал свою совесть. И горело не само.
Артём приехал через двадцать минут. Встал рядом, молча, долго смотрел на огонь.
— Подожгли, — сказал он. Не вопрос.
— Подожгли.
— Профессионально. Пожарный уже сказал, в нескольких точках сразу. Хотели именно цех. И именно сейчас, когда ты на нём весь висишь.
Глеб не ответил. Он смотрел на пламя, и внутри у него поднималось то, чему он за этот год научился не давать ходу. Медленно. Тяжело. Как поднимается вода в трюме.
— Это не Орлов, — сказал он наконец.
— Не Орлов.
— Орлов воюет документами. Проверками. Банками. Он бьёт по делу, но не жжёт цеха, где ночная смена. Он не из тех, кто оставляет людей в дыму. — Глеб сжал кулаки. — А этим всё равно. Вывели или не вывели, повезло или нет. Им нужен был результат.
Артём посмотрел на него сбоку.
— Седой.
— Седой. — Глеб произнёс имя ровно, и от этой ровности Артёму стало не по себе. Он слишком хорошо знал, что у Глеба означает такое спокойствие. — Я не взял его деньги. И он показал мне, что бывает, когда не берёшь.
Рэм приехал, когда небо над промзоной уже серело, а пожарные сворачивали рукава. Он вышел из машины, посмотрел на чёрную дымящуюся коробку цеха, и лицо у него стало такое, какого Глеб ещё у него не видел.
— Вот, — сказал Рэм. — Вот оно. Я говорил.
— Что ты говорил.
— Что нельзя только защищаться. Что, когда ты не отвечаешь, тебя не боятся, тебя добивают. Мы могли взять те деньги. Могли ответить Орлову месяц назад. Могли сто раз показать зубы. А ты каждый раз: нет, нельзя, я остался собой. И вот он, результат твоего «собой». — Он ткнул рукой в сторону пожарища. — Степан в больнице. Цех в угле. Залог сгорел вместе с ним. Это твои принципы горят, Глеб. В рублях и в людях.
Глеб медленно повернулся к нему. В глазах стояла ночь, копоть и что-то ещё, от чего Рэм осёкся.
— Ты думаешь, если бы я ответил, они бы испугались?
— Я думаю, они бы знали, что с тобой так нельзя.
— Они и так знают, что со мной можно всё. Потому что им нечего терять, а мне есть. — Глеб говорил тихо. — Ты хочешь, чтобы я пошёл и сжёг им что-нибудь в ответ. С их степанами внутри. И стал ровно ими. Тогда мы перестанем отличаться. И тогда они победили не цех. Они победили меня. Это ты называешь «показать зубы»?
Рэм отвёл взгляд.
— Я называю это выжить.
— Выживают по-разному. Можно выжить и перестать быть человеком. Я так уже жил. Не хочу обратно.
Рэм не ответил. Он постоял ещё, глядя на дым, потом сел в машину и уехал, не предложив подвезти, не спросив про Степана. И Глеб подумал, без злости, устало, что трещина, которую он заметил на той неделе, стала на ладонь шире.
———
Степана он увидел только к полудню.
Шестидесятая больница встретила его обычным больничным запахом и длинными коридорами. Степана перевели из реанимации в палату ближе к утру, опасности для жизни не было, но он сильно надышался дыма, говорил с трудом, лицо было серое.
Глеб сел рядом с койкой. Большой, в пальто, он казался лишним в этой узкой палате.
— Ты зачем полез внутрь, — сказал он. Не упрёк. Что-то другое.
Степан слабо усмехнулся растрескавшимися губами.
— А кто бы вывел? Там трое в подсобке оставались, не слышали тревогу. Я их и потащил. — Он закашлялся, отдышался. — Завод-то цел?
— Цех сгорел. Остальное стоит.
— Жалко цех. Хороший был.
Глеб смотрел на этого человека, который надышался дымом, вытаскивая чужих людей, и первое, о чём спросил, очнувшись, был завод. И понимал, что вот ради таких людей он и не имеет права стать снова прежним. Прежний Молот пошёл бы сейчас и сжёг бы в ответ что-нибудь чужое, с чужими степанами внутри. И стал бы ровно тем, кто положил Степана на эту койку.
— Слушай меня, — сказал Глеб тихо. — Лечение, всё, что нужно, любые врачи, любые деньги, это моя забота. Семье твоей сегодня же отвезут. Ты ни о чём не думаешь, только дышишь. Понял?
— Глеб Николаевич, да я…
— Понял?
Степан помолчал.
— Понял, — сказал он. И, помолчав ещё: — Это ведь не само загорелось, да?
Глеб встал, поправил на нём одеяло, чего не делал, наверное, никогда и ни для кого.
— Не само, — сказал он. — Но это уже моя война. Не твоя. Ты в неё попал случайно. Больше не попадёшь, я обещаю.
———
Сергей узнал о пожаре утром, из новостей.
Сначала это была короткая строчка: ночью на мясоперерабатывающем производстве в промзоне случился пожар, пострадавших нет, идёт проверка. Потом, к обеду, в тех же телеграм-каналах, которые ещё недавно радостно полоскали Воронцова, пошло другое. С намёками. «Не первая беда у скандального инвестора». «Бизнес с криминальным прошлым горит вместе с прошлым». Кто-то и здесь уже разворачивал историю в нужную сторону.
Олег зашёл к нему с распечатками.
— Производство Воронцова, — сказал он. — Поджог. Я уточнил по своим каналам в пожарной охране, неофициально. Несколько очагов, горючая смесь. Это не авария.
Сергей читал и молчал.
— Люди? — спросил он наконец.
— Вывели всех. Директор производства надышался, в больнице, но жить будет.
Сергей отложил распечатку и встал. Он подошёл к окну, за которым лежал зимний сад, аккуратный, ухоженный, безопасный, и долго стоял спиной к Олегу.
— Я хотел его разорить, — сказал он глухо. — Отобрать репутацию. Отрезать от денег. Загнать в угол так, чтобы он сам ушёл от Алисы. Я не хотел, чтобы горели цеха с ночной сменой.
— Я знаю, что вы этого не хотели.
— Но я это начал. Я раскопал его прошлое и вынес на всеобщее обозрение. И эти люди пришли на свет, который зажёг я. — Сергей повернулся. — Скажи мне прямо, Олег. Как ты это видишь. Без оглядки на то, что я хочу услышать.
Олег давно ждал этого вопроса. Он ответил спокойно и точно:
— Я вижу так, Сергей Викторович. Вы ведёте честную, пусть и жёсткую войну, по своим причинам. А рядом идёт другая война, грязная, и её ведут люди, для которых ваша дочь, простите, разменная монета в их игре против Воронцова. Пока вы давите Воронцова с одной стороны, они давят с другой. И вместе вы делаете ровно то, что им нужно. Загоняете его в их руки. А с ним и Алису.
Сергей слушал, опустив голову.
— И что ты предлагаешь?
— Выйти из этой войны первым. Перестать его топить. Не ради него. Чтобы перестать работать на тех, других. И чтобы убрать дочь с линии огня.
— Это будет выглядеть как поражение.
— Это здравый смысл, а не поражение, — сказал Олег.
Сергей долго молчал. Потом сказал, тяжело, через себя:
— Останови наше. Всё. Журналистов, банки, проверки. Сегодня. Тихо, без объявлений. Я не подаю ему руки. Но и в спину больше не бью.
Олег кивнул. Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
———
Карев позвонил вечером.
Глеб сидел в выгоревшем кабинете завода, в той части, что уцелела, среди запаха гари, который въелся, кажется, навсегда. Незнакомый номер. Он ответил.
— Это Карев. Дмитрий. Мы виделись.
— Я помню.
Журналист несколько секунд молчал.
— Я слышал про пожар. У вас на производстве.
— И?
— Глеб Николаевич, я задам прямой вопрос, а вы отвечайте как хотите. — Голос у Карева был другой, чем в кофейне. Жёстче и тревожнее. — Это связано с тем, о чём я писал?
Глеб посмотрел на чёрный, в копоти, потолок.
— А вы как думаете?
— Я думаю, — медленно сказал Карев, — что меня использовали. Я думаю, что та вторая папка, готовая, разложенная по полочкам, пришла не для того, чтобы я узнал правду. А для того, чтобы я был частью чего-то, на что я не подписывался. Я пишу про людей. Я не поджигаю цеха. И мне очень не нравится, когда выходит, что одно тянет за собой другое.
— Тогда мы с вами в первый раз в чём-то согласны.
Карев выдохнул в трубку.
— Я не брошу историю. Я говорил. Но я хочу написать её целиком. А не ту половину, что мне скормили. И для этого мне нужно знать кто все это делает против вас. Вы её их?
Глеб помолчал. Он понимал, чем рискует, если назовёт имя журналисту. И понимал, чем рискует, если промолчит.
— Я знаю, — сказал он. — Но называть пока не буду. Не потому, что не доверяю. Потому что, если вы напишете рано, вы не остановите этих людей. Вы их только разозлите. А разозлённые они жгут цеха.
— И что вы предлагаете?
— Копайте сами. Как вы любите. А когда подойдёте близко, приходите ко мне. Тогда поговорим. По-настоящему.
Карев усмехнулся в трубку, невесело.
— Вы предлагаете журналисту копать в вашу пользу.
— Я предлагаю вам докопать до правды, которую у вас отняли. А в чью пользу она ляжет, посмотрим.
———
Домой Глеб вернулся за полночь, пропахший дымом.
Алиса не спала. Она бросилась к нему в прихожей, обняла, отстранилась, оглядела, будто проверяя, цел ли.
— Я весь день не находила места, — сказала она. — Новости, эти каналы. Пишут, что у тебя завод сгорел. Что пострадавших нет, а потом, что кто-то в больнице.
— Степан. Директор. Выводил людей, надышался. Будет жить.
— Это поджог, да? — Она смотрела ему в лицо. — Скажи мне правду. Я устала от того, что меня берегут.
Глеб сел прямо в пальто, усадил её рядом.
— Поджог, — сказал он. — Это не отец, Алиса. Я хочу, чтобы ты это знала точно. Твой отец воюет жёстко, но он не из тех, кто жжёт людей. Это другие. Те, про кого я тебе говорил. Это давно забытые люди из моего прошлого.
Алиса побледнела.
— Те, кто стоял у моего дома.
— Те же.
Она долго молчала, и он видел, как у неё внутри что-то перестраивается, как страх превращается во что-то твёрдое.
— Значит, теперь два врага, — сказала она. — Отец и они.
— Уже нет, — ответил Глеб, и сам удивился тому, что говорит. — Отец твой бьёт по делу. По документам. С ним можно когда-нибудь договориться, я верю в это. А вот эти, вторые, по-настоящему опасны. И их я не топлю в ответ. Их я найду.
— А когда найдёшь?
Глеб посмотрел на свои руки. Большие, тёмные, со старым шрамом на костяшке, о котором она никогда не спрашивала.
— Когда найду, — сказал он, — я сделаю всё, чтобы не стать такими как они. Но я не дам им втянуть в это все тебя. И вот здесь, Алиса, я уже не обещаю, что останусь чистым до конца. Здесь я обещаю только, что ты будешь жива.
Она не ответила. Она просто прижалась к нему, к его пропахшему гарью пальто, и они сидели так в темноте, двое посреди войны, у которой теперь было три стороны и ни одного простого выхода.
А где-то за городом, в тёплом доме с тихим светом, старый человек в халате выслушал доклад о пожаре, кивнул и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Вот теперь он понял, что я серьёзно. Теперь подождём, пока поймёт остальное.
И пошёл спать, потому что спешить ему было некуда.