ГЛАВА 9. ВЗГЛЯД ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ
Следователь Воронов жил в Москве, в обычной квартире на окраине.
Ларин приехал к нему во вторник, рано утром- первым автобусом из Каменки, потом на метро через весь город. В свои семьдесят пять он не привык к таким поездкам, но решил - раз начал, надо доводить до конца.
Воронов открыл дверь сам, невысокий, седой, в домашнем свитере, с тростью, на которую опирался после операции на бедре в прошлом году.
— Заходи, Петя. Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на маленькой кухне, как два старика, которым уже нечего терять и некуда спешить. Ларин рассказывал медленно, иногда останавливаясь, подбирая слова. Не называл имен: «состоятельная семья», «человек, который приезжал договариваться», «девочка, которую увезли». Но Воронов, тридцать лет проработавший следователем, слушал и понимал гораздо больше, чем было сказано прямо.
— Подмена документов, - сказал он, когда Ларин закончил. - Незаконное устройство ребёнка в семью в обход опеки. Возможно, похищение, если девочку увезли без согласия родителей.
— Срок давности? — спросил Ларин тихо.
— По большинству статей - истек. По похищению могло бы быть иначе, но без заявления потерпевшей стороны дело даже не откроют. — Воронов отхлебнул чай. — Петя, я тебе скажу как друг, не как следователь. Официально я тебе помочь не могу и не должен. Это не моя юрисдикция, я давно на пенсии, и это не моё дело.
— Я понимаю.
— Но вот, что я тебе скажу. — Воронов посмотрел на него прямо. — Если это всплывёт, а такие вещи рано или поздно всплывают, я тридцать лет это видел - отвечать будут не те, кто заказывал. Отвечать будут такие, как ты. Маленькие люди, которые подписывали бумаги. Богатые наймут адвокатов, выкрутятся, заплатят штраф или вообще ничего не заплатят. А ты останешься один со своей подписью на документе.
Ларин молчал.
— Поэтому, — продолжил Воронов, — запиши всё, что помнишь. Сейчас, пока память свежая. Кто приходил, кто платил, сколько, когда. Не для следствия , адля себя. На случай, если придется доказывать, что ты был не инициатором, а исполнителем чужой воли. Это разница между статьёй и смягчающим обстоятельством.
— А если не всплывёт?
— Тогда сожжёшь бумагу через десять лет и забудешь, — сказал Воронов просто. — Но лучше иметь и не воспользоваться, чем не иметь, когда понадобится.
Ларин кивнул. Допил чай.
Вечером того же дня он сидел дома, за тем же кухонным столом, где разговаривал с Вадимом. Перед ним лежал чистый тетрадный лист, обычная школьная тетрадь, других в доме не нашлось.
Он взял ручку. Долго смотрел на лист.
Потом начал писать. Медленно, неровным старческим почерком, как пишут показания: дата, событие, имя, сумма.
Писал почти три часа.
Холодов позвонил Михаилу в обед, во вторник.
— Михаил Александрович, нам нужно встретиться. Лично, не по телефону.
— Когда?
— Сегодня, если можно. Чем раньше, тем лучше.
Они встретились в семь вечера, Холодов предложил неприметное место, парковку у торгового центра в пятнадцати минутах от офиса. Сидели в машине Холодова - серый седан, ничем не выделяющийся среди сотен таких же.
— Рассказывайте, — сказал Михаил. Голос был ровным, но руки на коленях — сжаты.
Холодов рассказал. Каменка, две тысячи второй год. Людмила Андреева, нетипичные документы, выданные за один день. Свидетель — Зоя Тимофеевна - помнит девочку тихой, напуганной, не разговаривающей первые два месяца.
— Это пока все, что есть фактами, — сказал Холодов. — Дальше — предположения, и я не хочу давать вам предположения вместо фактов.
Михаил смотрел в лобовое стекло на освещенную парковку.
— Говорите предположения тоже, — сказал он. — Я хочу знать всё, что вы думаете.
Холодов помолчал секунду.
— Документы такого качества за один день не делаются без серьёзных связей в районной администрации. И кто-то заплатил за это, а заплатил хорошо... Это была спланированная операция, Михаил Александрович. Не случайность, не стечение обстоятельств. Кто-то вывез десятилетнюю девочку из Москвы, спрятал в маленьком провинциальном городе, обеспечил ей новые документы и новую личность.
— Кто?
— Я не знаю пока. Но это человек или люди с деньгами и связями. — Холодов посмотрел на Михаила прямо. — Михаил Александрович, я должен спросить, и... простите за прямоту. У вас есть основания подозревать кого-то из близких?
В машине стало тихо. За окном проезжали машины, а где-то вдалеке сигналил клаксон.
Михаил долго не отвечал.
Потом достал телефон. Нашел обычную фотографию , с какого-то корпоратива три года назад, где Инна стояла рядом с ним, улыбалась в камеру, в вечернем платье, с бокалом в руке.
Он положил телефон на панель между сиденьями. Экраном вверх.
Не сказал ни слова.
Холодов посмотрел на фотографию. Потом на Михаила.
— Понятно, — сказал он тихо.
— Это не значит, что я уверен, — сказал Михаил наконец. Голос был хриплым. — Это значит, что я не могу не думать об этом. Каждый день, последнюю неделю. И я ненавижу себя за эту мысль.
— Я понимаю.
— У неё не было причин. — Михаил говорил уже как будто сам с собой, не Холодову. — Аня была её падчерицей, не родной дочерью. Они не были близки. Но не было причин, чтобы... — он не договорил.
Холодов молчал. Он умел молчать, когда это было нужнее слов.
— Узнайте, — сказал Михаил наконец, забирая телефон обратно. — Узнайте точно. Я должен знать, прежде чем... — Он снова не договорил. — Прежде чем что-либо делать.
— Узнаю, — сказал Холодов.
Михаил вышел из машины. Постоял секунду на парковке, глядя в темнеющее небо. Потом пошёл к своей машине.
Холодов смотрел ему вслед.
За двадцать восемь лет работы он повидал многое. Но редко видел человека, который настолько ясно показал бы, что подозревает свою жену и настолько же явно не хотел, чтобы это оказалось правдой.
Анна задержалась в офисе во вторник до семи, нужно было закончить квартальный отчёт по корреспонденции, Ольга Николаевна попросила сделать это до среды.
Маша и Катя ушли в шесть. В приёмной стало тихо, только гудение компьютера и иногда шаги в коридоре, кто-то ещё задерживался на этаже.
В половине седьмого она поднялась на двадцать третий этаж, отнести подписанные документы, последний раз за день.
Валентина уже собиралась уходить, она надевала куртку.
— Анна Викторовна, добрый вечер. Михаил Александрович ещё на месте, можете занести прямо к нему, я ухожу.
— Хорошо, спасибо.
Валентина ушла. Анна подошла к двери кабинета приоткрытой, не до конца закрытой.
Она хотела постучать, но остановилась рука на полпути к двери.
Через щель она видела часть кабинета. Михаила Александровича за столом. Он не работал. Просто сидел, облокотившись на стол, держа что-то в руках — маленькое, она не могла разглядеть издалека. Лицо у него было такое, какого она никогда раньше не видела: ни строгого, ни делового, ни вежливо-отстранённого, как обычно на встречах.
Это было лицо человека, которому больно.
Не физически. Как-то иначе.
Он сидел неподвижно, смотрел на то, что держал в руках, и его плечи были опущены так, будто на них лежало что-то очень тяжелое.
Анна замерла у двери, не зная, постучать ей или уйти.
В этот момент он поднял взгляд, как будто почувствовал, что за дверью кто-то есть, или просто случайно повернул голову.
Их взгляды встретились через щель приоткрытой двери.
Михаил Александрович быстро убрал то, что держал в руках, в ящик стола, одним движением. Выпрямился. Лицо изменилось- стало обычным, деловым, как будто он надел его, как надевают пиджак.
— Анна Викторовна. — Голос звучал почти как всегда, только чуть хрипло. — Заходите.
Она вошла. Положила документы на стол.
— Извините, я не хотела мешать, — сказала она. — Валентина Игоревна сказала, что вы ещё на месте.
— Ничего страшного. — Он взял документы, начал листать, не глядя на них по-настоящему. — Спасибо, что задержались.
Анна смотрела на него. Лицо снова было обычным, однако она видела, каким оно было секунду назад. Это нельзя было забыть так быстро.
— Михаил Александрович, — сказала она, сама не зная, зачем это говорит. — У вас всё в порядке?
Он поднял взгляд. На секунду и снова что-то промелькнуло в глазах.
— Да, — сказал он. — Просто долгий день.
Она кивнула, хотя не поверила. Но не стала настаивать, не её это дело, не её место задавать такие вопросы начальнику, которого она знает неделю.
— Тогда хорошего вечера, — сказала она.
— И вам, Анна Викторовна.
Она вышла. В лифте, спускаясь вниз, она думала об этом взгляде, о том лице, которое увидела через дверную щель.
Так смотрят, подумала она, когда кого-то теряют.
Или когда боятся потерять снова.
Она не знала, откуда взялась эта мысль. Просто пришла и осталась, не желая уходить, всю дорогу домой, в метро, по мокрым улицам, до самой двери своей комнаты, где её ждали Андрей и Соня, и обычная, понятная, спокойная жизнь.
Анна толкнула дверь. Соня бросилась навстречу, чтобы обнять. и рассказать про школу.
И странное чувство: то лицо, тот взгляд - отступило куда-то на задний план, как отступает всё лишнее, когда дома тепло и тебя ждут.
Но не исчезло совсем.