ГЛАВА 8. ВАДИМ
Вадим Любезнов не любил ездить в провинцию.
Не потому что брезгова, а просто не видел смысла. Всё, что нужно, всегда можно решить по телефону или через нужного человека в Москве. Но иногда случались вопросы, которые по телефону не решались.
Каменка встретила его грязным шоссе и запахом сырой земли. Он приехал на своей машине, без водителя тоже намеренно. Некоторые поездки лучше без свидетелей.
Нужный человек жил на улице Лесной. Вадим нашел дом по адресу- старый, двухэтажный, с покосившимся забором и собакой за калиткой. Собака залаяла, потом замолчала.
Дверь открыл мужчина лет семидесяти пяти. Невысокий, сухой, с жидкими белыми волосами и руками, которые когда-то, наверное, были крепкими, а сейчас стали узловатыми, как корни старого дерева. Звали его Пётр Семёнович Ларин. Двадцать четыре года назад он работал заместителем главы районной администрации Каменки и за умеренное вознаграждение решал вопросы, которые не решались официально.
Он узнал Вадима сразу. Это было видно по тому, как он застыл на пороге.
– Здравствуй, Пётр Семёнович, – сказал Вадим. Негромко, без улыбки. – Давно не виделись. Можно войти?
В доме было чисто и холодно, батареи грели плохо, по-провинциальному. Ларин усадил гостя на кухне.
– Я думал, это всё давно закончилось, – сказал он. Голос старческий, немного дрожащий. – Двадцать четыре года прошло.
– Прошло, – согласился Вадим. Он сидел за столом, не снимая пальто, — не собирался задерживаться. – Именно поэтому я здесь. Хочу убедиться, что ты понимаешь: то, что прошло, должно оставаться в прошлом.
Ларин смотрел в стол.
– Кто-то ищет?
– Интересуются. – Вадим не стал уточнять кто. – Частный человек. Копает архивы, разговаривает с людьми в городе. Ты с ним ещё не говорил?
– Нет. – Ларин поднял взгляд. – Женщина приходила недавно. Из архива школы - Зоя, она всегда всё знала.
– Знаю про неё. Это не страшно, она ничего конкретного не помнит про документы. – Вадим положил ладони на стол. – Но если к тебе придут с вопросами про свидетельство о рождении, про оформление бумаг, то ты ничего не помнишь. Давно было, много дел проходило, всё в рамках закона, помочь не можешь.
– Я и так не помню, – сказал Ларин. В его голосе была усталость, не от разговора от чего-то большего, давнего.
– Хорошо.
– Вадим. – Ларин произнес его имя впервые за весь разговор. – Та девочка. Она жива?
Вадим посмотрел на него.
– Это не твое дело, Пётр Семёнович.
– Нет, мое, – сказал Ларин тихо. – Я подписывал те бумаги. Я тогда сказал себе, что ребёнку будет хорошо, семья нормальная, Людмила Андреева женщина добрая. Я сказал себе, что делаю благое дело. А потом ночами лежал и думал, а вдруг нет. А вдруг не благое.
Вадим встал. Застегнул пальто.
– Ей хорошо, – сказал он. Это была не правда и не ложь, а просто слова, которые закрывали вопрос. – Живет, работает, семья есть. Всё в порядке.
– Ты всё понял, – сказал он — не вопросом, утверждением.
– Понял, – сказал Ларин.
Вадим вышел. Собака снова залаяла, потом замолчала. Он сел в машину, завел двигатель. Посмотрел на часы-половина второго, успевает вернуться в Москву до вечера.
Он выехал со двора. Свернул на шоссе.
Всё было сделано правильно. Аккуратно. Ларин понял. Ларин будет молчать.
Вадим включил радио и поехал в Москву.
Пётр Семёнович Ларин стоял у окна и смотрел на пустую улицу, пока машина не скрылась за поворотом. Потом вернулся на кухню. Сел на свое место.
Он действительно думал об этом ночами- первые лет пять точно. Потом реже. Потом совсем перестал или убедил себя, что перестал.
Та девочка. В красной куртке. Молчала всю дорогу, смотрела в окно — Людмила потом рассказывала, что она почти два месяца не разговаривала в школе. Сидела на уроках и смотрела в окно.
Ей хорошо, сказал Вадим... Живет, работает, семья есть...
Ларин не знал, правда ли это и не знал, поверил ли он.
Он сидел долго. Смотрел в стол. Потом достал старый кнопочный телефон, он так и не перешёл на смартфон. Открыл контакты. Пролистал до буквы «В».
Там был один номер.
Не Вадим. Другой «В».
Воронов Алексей Петрович. Они учились вместе в институте, много много лет назад. Потом жизни разошлись - Ларин осел в Каменке, Воронов пошёл по другому пути, далеко пошел. Последний раз виделись лет восемь назад, на похоронах общего однокурсника. Воронов дал тогда визитку: «если что, звони». Ларин взял. Сохранил. Думал "зачем". Оказывается, знал зачем.
Рука была твердой.
Он нажал вызов.
Долго ждал. Почти решил, что не ответят.
– Воронов, – сказал голос.
– Алёша, – сказал Ларин. – Это Петя. Ларин. Помнишь меня?
Пауза.
– Петя? Сколько лет. Что случилось?
– Случилось, – сказал Ларин тихо. – Есть разговор. Важный. Я могу приехать?
В понедельник утром Инна завтракала с Михаилом.
Это был ритуал, который они сохраняли независимо от всего - завтрак вместе, пятнадцать минут, кофе и что-нибудь лёгкое. Давно уже не разговаривали за завтраком по-настоящему, сидели рядом, каждый со своим телефоном. Но сидели вместе. Инна дорожила этим, не из сентиментальности, а потому что это был наблюдательный пункт. За пятнадцать минут за завтраком она могла считать с Михаила больше, чем за весь остальной день.
Сегодня он был молчаливее обычного. Кофе пил медленно. В телефон почти не смотрел.
– Хорошо съездил на дачу? – спросила она. Легко и без интереса.
– Нормально, – сказал он. – Трубы в порядке, ложная тревога.
– Хорошо.
Они помолчали.
– Инна, – сказал он.
– Да.
Он смотрел в чашку.
– Ты помнишь Любезнова? Вадим Любезнов, мы виделись с ним на открытии клуба у Иванова, года три назад.
Инна отпила кофе. Медленно. Поставила чашку.
– Смутно, – сказала она. – Высокий, седой?
– Да. – Михаил поднял взгляд. – Ты с ним поддерживаешь отношения?
– Нет. – Она чуть пожала плечом. – Мы едва знакомы. А что?
– Ничего, – сказал Михаил. – Просто вспомнил.
Он встал, поставил чашку в мойку, взял пальто.
– До вечера.
– До вечера.
Дверь закрылась.
Инна сидела за столом и не двигалась минуты две.
Просто вспомнил.,.
Михаил никогда ничего не спрашивал просто так. За восемнадцать лет она это знала твердо.
Он видел их вместе или слышал что-то или Вадим сам допустил ошибку где-то, оставил след.
Она взяла телефон. Набрала сообщение Вадиму: «Нужно поговорить. Сегодня».
Отправила. Убрала телефон.
Допила кофе.
За окном была серая мартовская улица, голые деревья, чужие машины в чужих дворах.
Инна Королёва смотрела на всё это и думала: двадцать четыре года. Она держала это двадцать четыре года. Она не позволит, чтобы всё рухнуло сейчас.
Не позволит.