Дорога на свалку лежала через пастбище. Мы шли по узкой тропинке, приминая высокую траву, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в розово-золотые тона. В начале июня это поле было жёлтым — одуванчики цвели так буйно, что голова кружилась от запаха. А сейчас они стали белыми, пушистыми, и при вечернем свете казалось, что над землёй стелется туман. Легкий, прозрачный, живой.
— Красота какая, — выдохнула Лера, замедляя шаг.
— Ага, — согласилась я, хотя мысли были заняты другим.
Мы шли на свалку. Не за красивыми видами, а за делом. Коля вчера предложил собрать робота. Не игрушечного, а настоящего, который двигается и даже говорит. Мы тогда засмеялись, но идея засела в голове. А сегодня Светка утром заявила: «Пойдём на свалку, детали для робота поищем».
На поиски деталей для робота мы пошли всей бандой, и Леру тоже взяли с собой. После того, как я узнала, что у неё разводятся родители, мне хотелось как-то её приободрить.
Свалка находилась за пастбищем, в низине, у самого леса. Место не самое приятное, но для нас — настоящее сокровище. Там можно было найти всё что угодно: старые батареи, шестерёнки, провода, куски железа, которые в умелых руках превращались в нечто новое.
— Ну что, — Коля перепрыгнул через канаву и подал мне руку. — Приступим?
— Приступим, — кивнула я.
Мы разбрелись по свалке, как охотники за сокровищами. Я пошла в левую сторону, к куче старого металлолома. Там, под ржавым листом железа, блеснуло что-то знакомое.
— Оля, смотри! — крикнула Светка через минуту.
Я подошла. Она сидела на корточках и вытаскивала из-под груды досок старый аккумулятор. Чёрный, квадратный, с двумя клеммами.
— Тяжёлый, — сказала она, пыхтя.
— Зато какой, — Коля взял его в руки, повертел. — Если он работает, можем робота запитать.
Я пошла дальше. Металлолом хрустел под ногами, пахло ржавчиной, старой резиной и чем-то неуловимым — может быть, самим временем, которое застыло в этих ненужных вещах. В куче проводов я нашла моток медной проволоки — тонкой, гибкой, блестящей.
— А это подойдет? — спросила Лера, подошедшая ко мне.
— Не знаю. Коля придумает. Бери.
Мы собирали детали, как золотоискатели крупицы золота в реке. Коля нашёл несколько шестерёнок разного размера, кусок пластика, похожий на панель управления, и старый динамик.
— Смотрите, — он поднял динамик над головой. — Это от какого-то магнитофона. Если подключить к проигрывателю, наш робот сможет говорить.
— А что он скажет? — спросила Светка.
— Всё, что захотим, — ответил Коля. — Запишем на плёнку, и пусть воспроизводит.
— «Здравствуйте, я робот Сеня», — предложила я.
— Почему Сеня? — удивилась Светка.
— А почему нет? Смешное имя.
Мы засмеялись. На свалке было тихо, только ветер шелестел в кустах да где-то далеко лаяла собака. Солнце уже почти село, и длинные тени от куч металлолома ложились на землю чёрными полосами.
— Нам пора, — сказал Коля, взглянув на небо. — Темнеет.
Мы собрали добычу: аккумулятор, провода, шестерёнки, динамик, пару старых клемм и загадочный прибор, назначения которого никто не знал. Мы шли обратно, нагруженные, как муравьи. Лера тащила аккумулятор, я — провода и мелочь, Коля — самое тяжёлое: динамик и шестерёнки.
Мы вышли на пастбище, и я остановилась. Белые одуванчики в сумерках светились, как маленькие луны. Тысячи их, миллионы, целое море пуха, готовое разлететься от первого ветерка. Красиво.
— Коль, — позвала я. — А ты правда веришь, что у нас получится?
Он шёл впереди, перекинув динамик через плечо. Обернулся, улыбнулся.
— А почему нет? Всё в наших руках.
— Не всё, — Светка вздохнула, перекладывая аккумулятор из одной руки в другую. — Вот, например, мусор. Мы его на свалку вывозим, а он никуда не девается. Лежит себе и лежит.
— Пластмасса, — сказал Коля и помрачнел. — Нам в школе говорили, что синтетика вообще не разлагается. Сотни лет будет лежать. А мы её каждый день выбрасываем: пакеты, бутылки, упаковки.
— Серьезно? — я удивилась. — Я думала, сгниёт как-нибудь.
— Не сгниёт, — Коля покачал головой. — Отец рассказывал, в Тюмени на свалках уже горы этого пластика. И с каждым годом всё больше.
— А что с ним делать? — спросила Светка.
— Перерабатывать, — ответил Коля. — Но у нас заводов таких нет.
Мы замолчали. Шли по тропинке, и под ногами хрустел гравий, перемешанный с землёй. Справа от нас, в низине, чернела свалка, откуда мы только что пришли. Она дышала — в прямом смысле. Оттуда тянуло чем-то кислым, гнилостным, будто земля болела.
— Слушайте, — Коля остановился и повернулся к нам. — Вы когда-нибудь задумывались, что будет через сто лет?
— Через сто лет? — переспросила Лера. — Нас уже не будет.
— Не в этом дело, — он посмотрел на небо, где уже зажглись первые звёзды. — А наши дети? Внуки? Они будут жить среди наших свалок. Потому что мы не думаем о завтрашнем дне.
— А как думать? — спросила я. — Мы ж не специально. Просто выносим мусор за огород — и всё.
— А надо сортировать, — сказал Коля. — Бумагу отдельно, стекло отдельно, железо отдельно. Тогда можно переработать.
— Кто ж этим заниматься будет? — Светка скептически хмыкнула. — У нас в деревне и так дел полно.
— Вот никто и не занимается, — Коля вздохнул. — Поэтому мы и идём к экологической катастрофе.
— А что такое «экологическая катастрофа»? — спросила я.
— Когда природа перестанет справляться с тем, что мы в неё выбрасываем, — объяснил Коля. — Когда реки умрут, леса высохнут, а земля станет ядовитой.
— Страшно, — прошептала Светка.
— Страшно, — согласился Коля. — Но не поздно ещё что-то менять.
Я смотрела на свалку, которая маячила на горизонте. Она была частью нашей жизни с детства. Мы привыкли, что туда можно выбросить всё: старую мебель, битую посуду, ржавые вёдра. А оказывается, это не просто «место, куда не надо смотреть». Это наша общая боль, которую мы не замечаем.
Мы постояли ещё немного, глядя на свалку. Стемнело совсем, и теперь оттуда доносились только редкие звуки — скрип, шорох, будто земля вздыхала. Потом мы взяли свои вещи и пошли дальше.
— Знаете, — сказал Коля, когда мы подходили к дому, — я иногда думаю: а что, если бы люди относились к планете, как к своему дому? Не выбрасывали бы мусор где попало, не загрязняли реки, не жгли леса. Ведь планета – это наш дом. Но мы ведём себя так, будто у нас есть запасной.
— Нет запасного, — я покачала головой.
— Вот именно.
Мы зашли во двор. Светка и Лера потащили аккумулятор в сарай, я — провода и мелочь. Коля остался на крыльце. Я присела рядом.
Мы посидели на крыльце, слушая, как стрекочут кузнечики. Я смотрела на звёзды и думала: а ведь Коля прав. Мы живём на свалке. Не на той, за околицей, а на той, которую сами создаём каждый день. Каждый пакет, каждая бутылка, каждая ненужная вещь — они останутся здесь, когда нас уже не будет. И наши дети будут дышать этим, пить эту воду, ходить по этой земле. И никто не спросит у них разрешения.
— Знаешь, — сказала я, — а ты изменился.
— В каком смысле? — удивился Коля.
— Раньше ты говорил только про книжки и стихи. А теперь — про экологию, про будущее.
— Взрослею, — усмехнулся он. — И ты взрослеешь.
— Не хочу, — возмутилась я.
— А никто не хочет. Но время идёт.
Коля ушёл, а я осталась сидеть, обхватив колени руками. Свалка, робот, пластик, будущее. В голове крутились обрывки, как те шестерёнки, которые мы нашли сегодня. Все они разные, но если их правильно соединить — получится механизм. Может быть, не робот. Но что-то, что работает. Что-то, что даёт надежду.
Во сне мне приснилась свалка. Огромная, бесконечная, до самого горизонта. И мы с Колей ходили по ней, собирали детали, строили робота. А он всё никак не оживал. Тогда я взяла в руки аккумулятор, присоединила провода, и вдруг робот открыл глаза. Светящиеся, зелёные, как летняя трава.
— Спасибо, — сказал он. — Вы дали мне второй шанс.
***
На следующий день мы начали строить робота.
— Надо схему нарисовать, — сказал Коля. — Робот не может быть просто кучей железа. У него должна быть конструкция.
Он достал из рюкзака тетрадку и карандаш. Начал чертить — аккуратно, с линейкой, как на уроках черчения.
— Здесь будет голова, — он показал на круг, — здесь туловище. Руки можно сделать из проволоки, они будут гнуться. Ноги — из шестерёнок, чтобы двигались.
— А глаза? — напомнила я.
— Глаза — из лампочек. Подключаем к аккумулятору, будет светиться.
— А рот?
— Рот — это динамик.
Мы сидели, смотрели на схему и верили. В глубине души каждый понимал, что робот — это слишком сложно. Что у нас нет ни навыков, ни инструментов, ни знаний. Но верить было приятно. Как в сказку. Как в то, что одуванчики на пастбище — это не просто цветы, а маленькие звёзды, упавшие на землю.
— А что он будет делать?
— Всё, что скажем, — ответила я. — Будет по дому помогать. Пол подметать, посуду мыть.
Мы засмеялись, и смех наш разлетелся по веранде, выпорхнул в открытое окно и потонул в темноте.
— Знаешь, — сказал Коля, когда мы успокоились. — Мне кажется, что сам процесс важнее результата.
— В смысле? — не поняла я.
— Ну, мы собираем детали, рисуем схемы, спорим. Это уже интересно. А получится робот или нет — не главное.
— Главное — что мы вместе, — добавила Светка.
Я посмотрела на неё. Иногда сестра говорила такие вещи, что я удивлялась — откуда в ней столько мудрости?
Мы разобрали вещи, сложили на полку, чтобы не мешались. Коля попрощался, ушёл. Светка забралась на раскладушку, укрылась одеялом.
Я выключила лампу. Веранда погрузилась в темноту, и за окном зажглись звёзды. Я смотрела на них и думала: какая же странная жизнь у деревенских детей. Мы не ходим в театры, не играем в приставки. Мы лазаем по свалкам, собираем железо, верим в чудеса. И, наверное, это и есть настоящее счастье. Когда ты можешь мечтать.
Я лежала и смотрела на стену, где плясали тени от уличных фонарей. И мне казалось, что где-то там, на свалке, среди ржавого железа и старых покрышек, нас ждёт ещё одна деталь. Самая главная, которая превратит наш металлолом в настоящего робота. Может, завтра. Может, через неделю. Но мы всё равно её найдём. Потому что охота — пуще неволи.
***
К Марадоне мы пришли на следующий день. На крыльце сидела Машка и смотрела на нас жёлтыми глазами, будто спрашивала: «Вы к кому?»
— Ой, какая забавная кошка! - воскликнула Лера.
— Это Машка. Она дрессированная! - с гордостью, как за свою кошку, сказала я.
— Здравствуй, Машка, — сказала Светка и потянулась её погладить. Кошка благосклонно подставила голову.
— Слышу, гости идут, — раздалось из глубины дома. Марадона появился в дверях, вытирая руки о ветошь. — Проходите, чего на пороге топтаться?
Мы вошли. В доме, как всегда, пахло старым деревом, мятой и ещё чем-то неуловимым — может быть, самой жизнью, которая текла здесь неторопливо и мудро.
— Мы к вам за делом, — начал Коля. — Робота делаем. Не хватает деталей.
Марадона посмотрел на нас, удивленно.
— Робота, говорите? — он усмехнулся. — А зачем вам робот?
— Чтобы работал, — сказала Светка. — Будет по дому помогать.
— По дому, — Марадона покачал головой. — Эх, молодёжь. В моё время о роботах не мечтали. Сами всё делали.
— Ну, а вы нам поможете? — спросила я.
— Помогу, — он поднялся и махнул рукой. — Идите за мной.
Двор у Марадоны был запущенным, но сарай — настоящая сокровищница. Он открыл ржавую щеколду, и мы вошли внутрь. Там пахло железом, маслом и чем-то ещё — старыми вещами, которые помнили чьи-то руки.
— Смотрите, — Марадона показал на полки. — Выбирайте. Храню всё, сам не знаю, зачем.
Мы принялись рыться. Коля нашёл несколько реле, я — моток проводов, Светка — две маленькие шестерёнки, которые блестели на свету, будто новые.
— О, а это что? — Коля вытащил из-под груды тряпья маленький моторчик.
— Мотор, — Марадона взял его в руки, покрутил. — От игрушки какой-то. Должен работать.
— А можно нам?
— Берите. Всё равно без дела лежит.
Когда мы собрали добычу, Марадона пригласил нас в дом. Машка уже сидела на своём месте, у печки, и вылизывала лапу.
— Чаю хотите? — спросил он.
— Хотим, — ответила Светка.
Мы расселись за столом. Марадона поставил чайник, достал из шкафа баранки, варенье. Разговор зашёл о роботах, о будущем и прошлом.
— Я вот в молодости, — сказал Марадона, размешивая сахар в кружке, — в Москве жил. Не только на аккордеоне играл. Еще и аппаратуру чинил, музыку ставил, за порядком следил. Там такая техника была — во! — он показал большой палец вверх. — За полчаса любую поломку исправлял.
— А что за аппаратура? — спросил Коля, оживившись.
— Всякая. Усилители, проигрыватели, магнитофоны. В те времена это был дефицит. А у нас в парке — всё самое лучшее.
— А вы и сейчас умеете? — спросила Светка.
— Сейчас — уже нет, — Марадона вздохнул. — Руки не те. Да и деталей достать невозможно. А раньше — мог. — он покрутил моторчик в руках. — Такие вот штуки за час перебирал.
Я слушала и пыталась представить Москву. Огромный город, высокие дома, метро, толпы людей. Я никогда там не была. И, наверное, никогда не буду.
— А вы хотите в Москву вернуться? — спросил Коля.
Марадона долго молчал. Потом покачал головой.
— Вернуться уже не получится, — сказал он. — Стар я для города. Да и привык здесь. Дом, Машка, огород, друзья.
Мы допили чай, собрали детали и пошли домой. На улице уже совсем стемнело, и звёзды горели ярко-ярко. Мы шли по тёмной улице, и я думала о Москве, которую никогда не видела. О высотных домах, о метро, о толпах людей. И о Марадоне, который когда-то жил там, а теперь живёт у нас. И, наверное, счастлив. Потому что счастье — не в городе. Оно — в том, кто рядом. Даже если ты живёшь на краю света. Даже если у тебя только аккордеон, кошка да старый сарай с ненужными деталями, которые кому-то пригодятся. Чтобы построить робота или просто — чтобы поверить в чудо.
***
Три дня мы не вылезали из сарая. Сначала папа ругался — ему нужны были инструменты, а мы их растаскивали. Потом мама — от нас пахло железом и машинным маслом, а мы не отмывались. Потом пришла баба Надя, посмотрела на наши старания, вздохнула и сказала: «Изобретатели, блин».
Коля нарисовал чертёж. Настоящий, на ватмане, с размерами и стрелочками. Мы смотрели на него, как на карту сокровищ — ничего не понимали, но верили.
Мы разложили детали на верстаке. Аккумулятор — тяжёлый, чёрный, с двумя ржавыми клеммами. Шестерёнки разного размера — маленькие, как пуговицы, и большие, с ладонь. Провода — красные, синие, зелёные, спутанные в клубок, который мы распутывали полдня. Моторчик — крошечный, но, по словам Марадоны, «рабочий». Динамик от старого магнитофона, который мы нашли на свалке.
Мы работали дружно. Коля командовал, я соединяла провода, Лера держала инструменты и подавала детали. Ритка пришла на второй день, принесла паяльник — её отец дал на час. Светка больше путалась под ногами, чем помогала.
На третий день сарай напоминал филиал свалки. Везде валялись обрезки проводов, шестерёнки, болты, гайки. На верстаке стояло нечто, отдалённо напоминающее человека. Туловище — старая жестяная банка из-под краски. Голова — коробка из-под печенья с двумя выпученными лампочками-глазами. Руки — куски проволоки, согнутые в локтях. Ноги — две ржавые трубы, которые мы нашли у забора. И довершала картину причёска из красных проводов, торчащих в разные стороны.
— Ну что, — Коля потер руки. — Запускаем?
Мы переглянулись. Внутри всё трепетало — и страх, и надежда, и предчувствие, что сейчас что-то пойдёт не так.
— Давай, — сказала я.
Коля подсоединил аккумулятор. Включил тумблер — самодельный, на две кнопки. Сеня дёрнулся. Вздрогнул, будто от холода. Лампочки-глаза замигали — раз, два, три. Из динамика раздался треск, потом шипение, потом какое-то всхлипывание.
— Говори! — скомандовала Светка.
Сеня всхлипнул ещё раз, потом выдал:
— Кшшшшшш...
— Это не слово, — расстроилась Лера.
— А что он должен сказать? — спросила Оксана.
— «Здравствуйте, я робот Сеня».
— Кшшшшшш, — повторил Сеня. И замолчал.
Лампочки перестали мигать. Аккумулятор тихонько зашипел и отключился.
— Всё, — сказал Коля. — Сдох.
Мы стояли и смотрели на неподвижную конструкцию. Красные провода-волосы обвисли, лампочки-глаза потухли, жестяное туловище потемнело от масла.
— Не получилось, — выдохнула я.
— Получилось, — возразил Коля. — Он дёргался. И говорил. Немного.
— «Кшшшшшш» — это не речь.
— Но звук был.
Я хотела спорить, но не стала. Потому что Коля был прав. Сеня — наш Сеня — на мгновение ожил. Дёрнулся, замигал, подал голос. А потом умер. Но хотя бы попробовал.
— Может, переделаем? — предложила Светка.
— Завтра, — сказал Коля. — Сегодня поздно уже.
Мы вышли из сарая. На улице было темно, только звёзды горели в вышине.
— Знаете, — сказала Лера, — а мне понравилось. Собирать. Даже если не работает.
— Главное — процесс, — добавила Оксана.
— Результат — он иногда приходит не сразу, — ответил Коля. — Но мы хотя бы попробовали.
Мы разошлись по домам. Я легла на веранду, но не спала, думала. Роботы, изобретения, железо, провода. Зачем нам всё это? Зачем мы неделю горбатились в сарае, спорили, смеялись, ругались? Зачем Коля рисовал чертёж, Светка подавала инструменты, Ритка паяла, Оксана искала лампу?
А затем, чтобы быть вместе. Чтобы чувствовать, что мы — команда. Что можем делать что-то общее, пусть даже смешное, пусть даже бесполезное. Что мир не заканчивается на школьных уроках и домашних делах. Что есть место чуду — даже если оно не удалось.
А Сеня — он будет стоять в сарае, ждать. Когда мы починим аккумулятор, когда найдём новые провода, когда Коля перерисует схему. И однажды утром мы придём, включим тумблер, и он скажет: «Здравствуйте, я робот Сеня». Громко, чётко, без помех.
Или не скажет. Но мы всё равно попробуем. Ещё раз. И ещё. Пока не получится. Потому что настоящие изобретатели не сдаются. Они падают, встают, чинят, переделывают. И верят. Даже когда весь мир говорит: «Это невозможно». А мы — возможное. Мы — деревенские. Мы умеем ждать. И верить. И строить роботов из мусора. Пусть смешных, страшных. Зато — наших. И это — главное.
Это 10 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь