Разговор тянулся долго. Эдик пересел поудобнее, налил себе чего-то в стакан, все одной рукой, не прерывая беседы. Рассказывал Регине про какой-то корпоратив, про то, как начальник уронил торт, и хохотал так, что подрагивал стул.
Говорил он бесконечно долго. Потом положил телефон, посмотрел на меня, ждал.
Ждал, что я буду плакать, кричать, упрекать. Это была его часть сценария, он провоцирует, я рыдаю, он уходит, демонстративно хлопнув дверью, а спустя несколько дней приносит гвоздики.
Он потянулся через стол, взял мою кружку и допил мой остывший чай. Поставил на стопку проверенных тетрадей, откинулся на стуле с видом человека, который все сделал правильно и ждет, что его за это похвалят. Вот эта мелочь, моя кружка с его пальцами на ручке на моих тетрадях, и стала последней каплей. После нее я как-то разом перестала ждать, что он передумает, извинится, обнимет.
Но в тот вечер я не заплакала. И не закричала. Я закрыла тетрадь, убрала ручку в стакан, встала и ушла спать. Без «спокойной ночи». Без выяснений. Без ничего. Это было впервые.
Впервые я легла одна, не дожидаясь примирения. И я не устала, просто мне стало все равно.
Эдик пришел в спальню позже. Потоптался у кровати, посопел, лег. Ночью повернулся ко мне спиной, утром молчал. Гвоздик не принес, видимо, не понял, что произошло, и ждал, когда я подам знак, что мне больно. А я не подала.
Следующие дни мы жили как соседи в коммуналке, пересекались в коридоре, не глядя друг на друга.
Эдик пару раз останавливался у косяка, будто собирался что-то сказать, но я проходила мимо, не замедляя шага, и он отступал. Потом попробовал по-старому. Достал за ужином телефон, повертел в пальцах, посмотрел на меня со значением, мол, что, будем звонить Регине?
Я забрала свою тарелку и молча ушла есть в гостиную. Он положил телефон и больше в тот вечер не доставал. Его сценарий впервые забуксовал, и он не знал, какую кнопку нажать дальше.
Валентина зашла на следующий день забрать книгу, которую оставляла. Мы пили чай на кухне, и тут Эдик вышел из комнаты, увидел Валю, поморщился и буркнул:
– Опять засиделись, делать нечего.
Валя приподняла стакан, как бы приветствуя:
– Здравствуй, Эдик.
Он развернулся и ушел. Мы помолчали. Валя отпила чай, посмотрела на дверь, за которой он скрылся, и лицо ее вдруг стало жестким. Скулы проступили, губы сомкнулись. Она повернулась ко мне и произнесла, глядя мне в глаза:
– Зой. Ты у него постоянно разрешение спрашиваешь. Себя-то слышишь?
Я хотела огрызнуться, что это не так, что она не понимает, что у нас все сложнее. Но не стала говорить. Знать и признать – вещи разные, и до второго мне было еще далеко.
Она ушла, а я подумала: хорошо ей. Живет одна. Ездит везде сама. Никому ничего не должна.
А вечером Алла Петровна снова позвонила и пригласила нас на свой юбилей. Уже официально.
***
За рулем в этот день была я, Эдик заранее объявил, что будет пить. Тула к вечеру тонула в сизых сумерках, фонари зажигались один за другим, а трамваи звенели на поворотах. Я смотрела в окно и думала, что за всю дорогу мы не произнесли ни слова.
Алла Петровна жила в старой хрущевке на верхнем этаже. Открыла дверь нараспашку, округлая, мягкая, с редкими седыми волосами, в вязаной кофте, на которой кривовато сидела брошь в виде розы.
– Заходите, заходите, стынет все! Зоинька, ну чего ты как чужая, проходи!
За столом уже сидели гости: двоюродный брат Эдика Леша с женой и соседка Аллы Петровны Нинель Федоровна, ее старая подруга.
Сперва выпили за Аллу Петровну, за здоровье. Потом за семью. Эдик опрокинул обе рюмки залпом, закусил огурцом и стал рассказывать Леше про работу, громко, со смехом, размахивая вилкой. Алла Петровна подкладывала всем в тарелки и приговаривала:
– Ешьте, ешьте, я старалась.
Я сидела рядом с Нинель Федоровной. Молчала. К концу застолья Эдик раскраснелся и расхрабрился, как всегда среди своих, и язык у него развязался все больше. Сначала шутил про работу, потом стал шутить про меня.
– А Зоя у нас, – выговорил он, обращаясь к столу, – интеллигенция! Копеечная, зато с дипломом.
Леша неуверенно хмыкнул. Жена его заметно смутилась.
– Нет, ну правда, – продолжал Эдик. – Учительница – это же не профессия, это призвание. Призвание за три рубля.
Алла Петровна замахала на него рукой:
– Эдик, ну хватит, что ты при людях?
Он замолчал, а потом снова завел про работу.
***
Чуть позже Эдик и Леша ушли на балкон, а я стала собирать грязную посуду, чтобы освободить стол для сладкого. Балконная дверь выходила на кухню, и я услышала голос мужа:
– Ну слушай, – говорил Эдик, – система простая. Поскандалю, помолчу. Потом цветы принесу, конфеты какие-нибудь. И все – шелковая. Еще и сама виноватой себя чувствует. Проверено.
Леша что-то промычал. Эдик засмеялся громко, резко, своим обычным смехом, а меня вдруг резануло. Вот оно, значит, как… Значит, гвоздики – не раскаяние. Конфеты – не мир. Молчание – не обида. Все это – рычаги давления.
Просчитанная, отработанная система, которую он обкатывал на мне годами, а теперь хвастался ею.
Я отставила заварочный чайник в сторону, осторожно, чтобы не звякнул о плиту. Потом достала из шкафа мятные пряники из пакета, высыпала их на тарелку и понесла в гостиную.
Свекровь говорила привычно, нараспев, обращаясь ко всему столу разом:
– Ну, за моего сына, за крепкую семью! Золотой мальчик у меня, отходчивый. Зоинька, что бы ты там ни говорила, он же тебя любит, ты потерпи, все наладится.
Глаза у меня защипало, но слез не было, сухое, злое жжение, от которого тянуло говорить, а не молчать. И я не выдержала.
– Алла Петровна, – проговорила я, – вы говорите «золотой». Давайте я расскажу, какой он золотой. Можно?
Все посмотрели на меня.
– Когда мы ссоримся, а ссоримся мы часто, – продолжила я, – ваш сын забирает у меня деньги. Общую карту в карман, и живи как хочешь, пересчитывай в магазине копейки. Когда ему хочется сделать побольнее, он звонит бывшей. При мне. Подолгу, с подробностями, с хохотом.
Эдик как раз вернулся с балкона и встал у стола. Он, разумеется, все слышал. Лицо его застыло, не побледнело, не покраснело, а именно застыло, как маска из воска.
– А самое главное, Алла Петровна, – говорила я, – я только что слышала, как он на балконе рассказывал Леше. Своими словами. Что все это – система. «Поскандалю, помолчу, потом цветы – и шелковая. Проверено».
Алла Петровна смотрела на меня во все глаза. Остальные же глядели кто куда, только не в мою сторону. Эдик опомнился первым. Засмеялся, коротко и фальшиво, развел руками, мол, выпила лишнего, сами видите, чего с нее взять. Но никто не подхватил.
Леша уткнулся в свою тарелку и не поднимал глаз. А свекровь смотрела на Эдика, и было в ее лице что-то, чего я раньше не замечала. Не привычная защита, не «золотой мальчик», а растерянность.
Будто ей только что показали то, чего она много лет старательно не хотела видеть.
– Извините, Алла Петровна, – тихо проговорила я, – не хотела я на вашем празднике и при всех. Но так уж получилось. Эдик, машину я забираю. Как хочешь, так домой и добирайся.
И я ушла. Ноги понесли меня вниз, мимо почтовых ящиков, мимо велосипеда, привязанного к перилам, на улицу. Воздух был холодный, мокрый, и я вдохнула его так глубоко, что заболели ребра. Потом достала телефон и набрала Валентину.
– Валь, – выдохнула я в трубку. – Можно я сегодня у тебя побуду?
Разумеется, она дала добро.
***
Я жила у Валентины две недели, потом сняла комнату. Эдик выведал у кого-то мой новый адрес и приходил ко мне несколько раз. С гвоздиками, как положено. Я выпроводила его.
Алла Петровна со мной не разговаривала. Передала через Лешину жену, что я «опозорила ее на юбилее перед людьми». Что поделать. Она по-прежнему считала сына золотым.
Эдик, по слухам, всем рассказывал, что я «сбрендила на ровном месте». Говорят, снова стал звонить Регине, впрочем, мстить теперь было некому…
Я собираюсь подавать на развод. Впереди у меня волокита с судами и с дележом имущества. Не хочется, а что поделаешь?