За кого угодно замуж, лишь бы прикрыть грех! Подальше спрятать тайну от любопытных глаз и длинных языков деревенских сплетниц!
Поэтому и оказалась в темноте и смраде кожевни. Здесь пахло так, что першило в горле. Тяжелый, кислый дух мокрых шкур и дубильной коры стоял в мастерской плотной, почти осязаемой завесой. И будто не замечая тяжелого духа, сидел на лавке бородатый кожемяка в годах, с проседью в темных волосах.
Руки его были в темных пятнах, пальцы скрюченные и узловатые, но все еще твердо держали нож. Лизавета, стоявшая за спиной, легонько подтолкнула Устинью в его сторону:
– Вот, Савелий, как обещала, Устинья из Косогоров.
А ей зашипела на ухо:
– Ты глаза-то опусти да поближе подойди. Чтобы рассмотрел.
Устинья переступила порог и покорно встала перед Савелием. Только бы не увидел, только бы не понял! Не рассмотрел ничего! Она подняла на секунду глаза и увидела его лицо, длинное, морщинистое, с редкими седыми прядями по вискам. Глаза, впрочем, смотрели цепко и без старческой мути.
И как только Устинья встретилась с ним глазами, тотчас же опустила голову. А вдруг поймет все, разгадает ее секрет в самой глубине взгляда.
Савелий медленно отложил нож, который точил на камне, вытер руки о тряпицу. И начал вставать, уперся в палку, крякнул. Едва удержался на ногах, качнулся и все-таки смог тяжело подняться на ноги.
Устинья даже шага не сделала, чтобы помочь старику.
Мимо окна прошла дворовая баба с ребенком на руках. Малец верещал у нее на руках, махал пухлыми ручонками. Савелий повернулся к окну, и лицо его вдруг стало мягким, почти нежным. Но Устинья не обратила внимания, так ей хотелось исчезнуть из пропахшей кислыми кожами мастерской и оказаться дома в Косогорах. Там, где все и началось…
В этой деревне Устинья прожила без малого тридцать лет, в скромной семье вдовой Неонилы. Семья вначале была большой – шестеро погодков. Да четверо ушли один за другим от лихоманок, остались двое: Устинья и Кузьма, младший брат.
Отец сгинул на заработках, когда дети были совсем малыми. Так и не прознали ничего о его кончине, не было ни вести, ни тела.
Приходилось Неониле тянуть хозяйство одной, и каждый год давалось ей это все тяжелее и тяжелее. Земля в Косогорах всегда была худой, бедной на урожай, потому жили крестьяне впроголодь, от лета до лета. Все, что Неонила могла заработать, собрать на скромном наделе, доставалось Кузьме. Ему – лучшие куски, ему новую рубаху и сбереженную копейку.
Для матери сын был отрадой, с детства тот бегал в помощь к уездному фельдшеру и мечтал научиться лечить людей. Фельдшер мальчишку иногда даже хвалил за прилежность.
А Устинья для матери стала обузой. Никто не посватался к ней, так и просидела в девках до тридцати лет.
Как только не кликали ее на деревне: прокисшей невестой, вековухой, старой девой. Женихов давно никто не искал. Ведь девки, которые были моложе ее на десять лет, уже нянчили по второму ребенку. Она старалась глаза не поднимать, когда шла по деревенской улице. На гулянки и игрища не ходила, куда ей, браковке. Она превратилась в тень, и все к этому привыкли.
Пока не появилась в их избе Лизавета. Пришла без приглашения, плотная, краснощекая баба, которая везде успевала и обо всем знала. Вот и сейчас явилась она с вестями:
– В Студеном Ключе кожевник Савелий жену ищет. Богатей! Дом у него справный, кожевня, работники. Давно вдовый, жена от сердца ушла, один живет. Вот затосковал на старости лет.
Неонила вскинула голову, Кузьма замер в углу.
– Старый, это ж сколько ему годков? – спросила Неонила.
– Уже за седьмой десяток перешел, – Лизавета не сводила цепкого взгляда с Устиньи, что тихо сидела в углу.
Хоть и сидела она с опущенной головой, стараясь быть как можно незаметнее, но чуяла. Мать смотрит и брат, и гостья! Да так смотрят, что холод по спине бежит даже рядом с натопленной печью.
А Лизавета все заливалась соловьем:
– Он здоровую ищет. Чтоб не захворала, по хозяйству работала и за ним ходила.
Устинья не выдержала, обхватила себя руками, сдерживая дрожь в теле. Ее передернуло – здоровая! Словно лошадь на ярмарке…
И когда ушла Лизавета, она упрямо заявила матери:
– Не пойду за него!
Неонила не настаивала, только замолчала и сникла так, что все слова будто бесполезными стали. Кузьма, длинный и тощий, сидел на лавке и теребил край рубахи. Когда заснула мать, Устинья выскользнула прочь из избы и кинулась на околицу. А он уже ждал ее…
***
В ту ночь Матвей пришел к околице, как это делал уже не первый год. Тихо, после заката, когда деревня засыпала. Три года они встречались подальше от людских глаз и проводили ночи вместе до рассвета.
Зная, что никакого будущего у них нет. Только настоящее, полное сладкой, но запретной любви.
Знала Устинья, что никогда Матвей к ней не посватается, а Неонила не отдаст ее за него. Что с него взять… Пастух, без двора, без земли, при чужом стаде. Живет в сарае при помещичьей скотине. Всегда в одном и том же сермяге, лицо красное от ветра.
Да и такой он был люб Устинье.
Матвей выслушал ее рассказ о Лизкиных словах и кивнул:
– Слышал я про кожевника.
Устинья потянулась к нему, утешь, приголубь, скажи, что не отдашь старику. Он тяжело отвесил:
– Подожди, я что-нибудь придумаю. Не соглашайся.
И дышать Устинье стало легче. Она сразу ему поверила, положила голову на плечо и застыла в своих минутах счастья. Они стояли у плетня и дышали ночным воздухом. Пока Матвей не зашевелился, ему пора было гнать стадо на дальний луг.
Она долго еще стояла у околицы, хотя фигура Матвея быстро растворилась в темноте. Но на виске все еще было тепло его плеча. А под рубахой, в животе под сердцем жила его частичка – его дитя.
Она была беременна, третий месяц. Пока еще можно было скрыть, если не снимать широкую рубаху и кутаться в материн платок. Но через месяц-полтора живот станет заметен, нальется, будет все выше и шире, выпирая из-под одежды.
И тогда зашепчет, заговорит деревня! И Устинья станет изгнанницей…
Она до сих пор помнила Параньку, что тоже понесла во грехе. Ее тотчас же вышвырнули из дома зимой с узелком. Потом видели несчастную бабу с брюхом на дороге, побирающуюся, в обносках. К весне и вовсе она сгинула…
Правда, Матвей знал про ребенка. Она рассказала сразу, как поняла, что затяжелела. Но он после известия лишь побледнел и сказал, что надо бежать. Да только Устинья сама знала, что бежать им некуда… Стать беглецами – значит остаться без крова, гонимыми отовсюду.
Еще хуже, чем сейчас они живут.
Матвей – крепостной при барине. Денег у него на выкуп нет, жениться барин ему не дозволит. Да и куда поведет жену пастух? В сарай или в поле? Уж лучше тогда сразу в сырую землю, чтобы не мучиться. Только вот Устинье не хотелось на погост или на паперть. Жить хотелось, чтобы семья была, изба, надел, всего хотелось, в чем есть счастье простое, крестьянское.
Через три дня после Лизаветиного визита Устинья проснулась затемно. Оттого, что мутило ее сильно, едва успела выскочить в сени. Выбежала во двор и согнулась в три погибели над лоханью. А когда поднялась с колен, на крыльце стояла Неонила.
И смотрела на дочь, не произнося ни слова. Неонила все поняла, она шестерых выносила, ей ли не знать.
Только корить дочь не стала, лишь поджала губы и ушла в избу. Устинья проводила взглядом ее сгорбленные плечи, спину, которую словно камнем придавило. И поняла, что от матери помощи не будет. Полезет живот на лоб, и погонит она ее прочь.
Не нужен позор ей в доме да лишний рот, который помешает учить и растить Кузьму – материну надежду и отраду.
И вслед тогда-то и крикнула Устинья матери:
– Позови Лизавету. Я согласна.
***
Дальше все завертелось быстро. Съездили на смотрины к кожемяке, а после сговорились о венчании. Устинья сама настояла: свадьбу надо скорую, нечего тянуть. И замуж пошла в старом платье, широком. Неонила помогла его расшить, вставила клинья, распустила пояс.
На венчании Лизавета сияла, нахваливала жениха, охала, как же повезло невесте. Устинья поглядывала на ее довольное лицо и подозревала, что сваха получит хороший куш, но молчала. Не до того ей было…
Вдалеке у дальней стены церкви стоял Матвей, он пришел в последний раз – попрощаться.
Устинья незаметно ото всех прижала ладони к животу и покачала головой, будто говорила: «Уходи. Больше не встретимся».
И шагнула внутрь под молитву священника.
А когда выходила назад уже женой кожемяки, по сторонам не смотрела, не искала глазами пастуха. Даже если смотрит, даже если ждет, она не сможет ему все объяснить. А заговорит он с ней, так заплачет она и передумает.
Потому шла она в новую жизнь свою, в новый дом, страшась поднять глаза и увидеть того, кто навсегда остался в сердце.
И оставил свой след ей под сердцем…
Жизнь в доме мужа оказалась совсем другой. Село было зажиточным, дома в нем стояли крепкие, крыши крыты тесом, а не соломой. Улицы ровнее, на площади высилась церковь с колоколом. А дом Савелия был одним из лучших в селе, пятистенка с пристройкой-кожевней и просторным двором.
Савелий молодой жене все показал – горницы, кухню, кожевню. В мастерской ей стало не по себе, ослабли ноги и стало дурно от острого запаха кожи и дыма. А стена, увешанная изогнутыми, острыми ножами, напугала.
И молодая жена поспешно отвела глаза, принялась зябко кутаться в огромный платок – подарок матери на свадьбу.
***
В избу под вечер явилась Лизавета.
– Мне за эту невесту положено! Я ж ее уговорила!
– Сколько договаривались, столько и будет, – Савелий отсчитал монеты и отдал свахе.
Та скривилась:
– Мало! Молодая, здоровая, работящая. Таких поискать!
Савелий добавил еще пару монет и махнул рукой:
– Ступай с богом.
А Устинья оперлась на стену, в груди растекалась боль и отвращение. Точно шкуру ее продали, Лизавета – купец, а муж – покупатель. Плюнуть бы им в лица, закричать да нет сил от страшной мысли: отступать некуда.
За спиной Косогоры и позор, зима и Паранька перед глазами с тугим животом, бредущая в метели в пустоту.
Вечером Савелий ее усадил перед собой в горнице. Лучина горела неровно, тени прыгали по его вытянутому, строгому лицу.
– Говори честно, почему за меня пошла? За старика больного, от кож вонючего. А? Признавайся!
От его голоса снова окутало холодом, не помогал платок. Устинья еще ниже опустила голову. Он потер колено.
– Не от любви же. Я ведь хоть старый, больной, но неглупый. Молодуха за старика согласилась пойти… Почему?
Устинья отвела глаза и сглотнула, будто пыталась правду спрятать внутри себя:
– Дома тяжело. Деревня бедная, вот хотела уехать подальше.
Савелий вдруг резко указал пальцем на ее живот:
– Развяжи платок. Сядь ближе к огню, мне плохо видно тебя.
Устинья так и обмерла на месте. Пальцы вцепились в края шерстяного платка, и внутри все сплелось в тугой узел, а ноги будто приросли к полу.
Старик протянул руку и медленно потянул за край платка…
ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА В ПРЕМИУМ (правила Дзена не позволяют в свободном доступе публиковать подобное) 2 часть