Мужа моего звали Эдуард. Эдик. Приземистый, крепко сбитый, со стрижкой-ежиком и привычкой щуриться, будто прицеливался. Когда мы жили мирно, а жили мы мирно подолгу, лучшего мужа было не сыскать. И кран починит, и суп сварит, и с работы встретит.
Соседи завидовали. Алла Петровна, свекровь, при каждом удобном случае повторяла подругам в телефон:
– Золотой мальчик, отходчивый, руки из правильного места.
Говорила она это, не слушая ничьих возражений, впрочем, возражать ей давно никто не пытался.
Забегая вперед, скажу: я тоже долго не пыталась. Привыкла заранее угадывать, на какой день после ссоры он «оттает», принесет гвоздики в целлофане, всегда одинаковые, из ларька у автобазы, чуть подсохшие к вечеру, и конфеты. Привыкла, что после каждого такого букета мне полагалось улыбнуться и сказать «ладно». И я говорила. Каждый раз говорила.
Была одна деталь, которую я заметила не сразу. Эдик никогда не извинялся словами. Гвоздики, конфеты, починенный кран – это было вместо «прости». Само слово он не произносил ни разу, сколько я помню.
Тогда мне казалось: ну, мужчина, что с него взять, не умеет. Потом я поняла, что дело не в умении.
***
Поссорились мы в тот раз из-за ерунды. Я купила дочери зимние сапоги, хорошие, теплые, со скидкой, а Эдик решил, что это дорого.
– Ты бы еще шубу ей справила, – буркнул он за ужином, глядя мимо меня в телевизор. – На свои-то копейки.
Копейками он называл мою зарплату. Я преподавала в начальных классах, и зарплата у меня действительно была небольшая. Но слово «копейки» он произносил так, будто речь шла о фантиках.
Казалось бы, ерунда, однако наутро Эдик «закрыл кассу». Делал он это всегда одинаково, молча перекладывал общую карту в нагрудный карман рубашки, а когда я спрашивала про продукты, щурился и отвечал:
– Обойдешься.
Не кричал, не хлопал дверьми. Просто: обойдешься.
На следующий день я стояла у кассы, пересчитывая мелочь в кошельке, раскладывая монеты по номиналу на ладони: хватит или не хватит. Хлеб, молоко, яйца, пачка макарон, подсолнечное масло, самое дешевое. Сметану убрала обратно на полку.
Кассирша смотрела терпеливо, за мной выстроилась очередь, и я чувствовала, как горит лицо.
Дома в копилке у меня лежало отложенное, но я не решалась пока тратить.
На следующий день повторилось то же самое. И через день. Монеты в кошельке перебирала пальцами, прежде чем встать в очередь. Однажды взяла с полки кусок сыра, подержала, посмотрела на цену и положила обратно. Рядом стояла женщина с полной тележкой, и мне показалось, что она смотрит. Скорее всего, нет, но я все равно отвернулась и быстро ушла к кассе.
Дома сварила суп из того, что осталось: картошка, морковь, половина пачки вермишели. Эдик ел молча. Не спрашивал, почему суп жидкий и без мяса, он и так знал.
В этом был весь фокус: он знал и именно поэтому не спрашивал.
Зато сам Эдик ел нормально. Обедал в столовой при автобазе, где кормили щедро. Вечерами мог заказать себе что-нибудь или достать колбасу, которую покупал себе сам и отдельно от общих продуктов. Нарезал толстыми кружками на доске, ел на кухне при мне и ни разу не предложил. Жадным он не был.
Просто наказание работало только так: я должна была видеть, что у него все по-прежнему, а у меня нет. И когда мне надоест, я приду, попрошу, и все вернется на свои места.
Такие были правила. Его правила.
К пятнице я пересчитала то, что лежало в копилке. Негусто, но хватило бы на неделю, если не шиковать. И тогда я сделала простую вещь, на которую годами не решалась. Пошла в магазин, купила на свою зарплату нормальные продукты: мясо, сметану, помидоры, зелень.
Я клала в корзину то, что хотела, а не то, на что хватало. Крупные розовые помидоры. Хорошую жирную сметану. Говядину. Пучок укропа.
Дома резала овощи, и кухня наполнилась паром и запахом настоящей еды, которого здесь не было несколько дней. Щи вышли густые, темные, с мясом.
Эдик растерялся. Сел за стол, посмотрел на тарелку, потом на меня, прищурился.
– Это что?
– Щи, – отозвалась я и села напротив.
Он ел. Молча, но ел. А потом ушел к телевизору, и до вечера мы не разговаривали. Общую карту вернул не сразу, молча положил на стол. Гвоздик в тот раз не было, видимо, формат этот расправы не предусматривал цветочного финала.
Вечером позвонила Валентина, моя подруга еще со школы. Валя давно развелась и жила одна. Зашла на чай, рассказывала про отпуск, ездила к подруге на юга, сама за рулем, а между делом обронила:
– Знаешь, Зой, я вот думаю иногда, а чего я раньше боялась? Ну развелась, ну одна. Зато утром встаю – и никому ничего не должна. Хочу – еду, хочу – не еду.
Я кивнула и перевела разговор на другую тему. А зря, наверное, эти ее слова прицепились ко мне репьем и не отлипали. Я тогда заела их печеньем, запила чаем, но потом, уже ночью, поймала себя на том, что думаю именно в эту сторону.
А через неделю свекровь позвонила напомнить про свой юбилей.
– Зоинька, ты же придешь? – говорила Алла Петровна. – Эдичка обещал, что вы вместе будете. При людях-то нужно быть семьей.
Приду, конечно, куда же я денусь-то…
***
Вскоре мы с Эдиком поссорились из-за телефона. Мы сидели на кухне, я проверяла тетради, когда у Эдика зазвонил мобильный. Он посмотрел на экран, и лицо его сделалось довольным.
– О, Региночка! – произнес он громко, нарочито громко. – Сколько лет, сколько зим!
Регина – это его бывшая. Номер ее Эдик хранил и «доставал» всякий раз, когда хотел сделать мне больно. Звонил ей при мне, смеялся, вспоминал какие-то их общие праздники, нарочно, в полный голос, и щурился на меня поверх телефона.
Он развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и разговаривал с Региной так, как разговаривают с человеком, по которому якобы скучают, тепло, с паузами. С этим особенным «а помнишь?», от которого собеседнику делается хорошо, а тому, кто рядом, – нет.
Телефон он держал перед собой на громкой связи, чтобы я слышала и ее голос на том конце, легкий, смеющийся.
Регина, судя по всему, не догадывалась, что разговор – декорация. Она просто болтала про каких-то общих знакомых, а Эдик кивал и вставлял:
– Ну да, помню, как же.
– А помнишь, как мы на Оку ездили? – говорил он, откинувшись на стуле. – Ну да, ну да. Хорошие были времена.
Я сидела напротив и смотрела, как он улыбается, не мне, а в телефон, и улыбка эта была широкая, настоящая, с морщинками у глаз. Такой улыбки я не видела давно. читать продолжение (бесплатное)