— Семен, — Валя вздохнула с легким раздражением, которое она позволяла себе только в особо запущенных случаях. — Ты выделяешь ему алименты, хотя уже не должен, четверть зарплаты. Это по договоренности. А все остальное — это твоя доброта. Но доброта должна быть в рамках разумного. Твой сын не ребенок, ему двадцать лет. В этом возрасте ты уже подрабатывал и столько денег теб не давали. Да и курсовые надо делать самому, а не покупать. Почему Коля не работает?
— Он учится, — неуверенно возразил Семен.
— Учится, прекрасно. Я тоже училась и работала на полставки бухгалтером. Это нормально. Ты должен определить сумму, которую ты готов выделять сыну в месяц, и строго ее соблюдать. Откладывай эту сумму в конверт в первый день зарплаты: алименты, и, если хочешь, чуть сверху. И более ни копейки: ни на наушники, ни на воздушные шарики, н на контрольные и курсовые. Если он хочет больше, пусть идет и подрабатывает, хотя сумму ты даёшь ему как алименты даже больше, чем некоторые зарабатывают в месяц.
— Хорошо, — прошептал Семен Семенович, который никогда в жизни не говорил сыну «нет».
— Вот и славно. Завтра же поговори с ним. Скажи: «Коля, я люблю тебя, я твой отец, но я не банк. С этого месяца я выделяю тебе тридцать тысяч ежемесячно. Все, больше не проси. Далее сам».
Через две недели, в аккурат после зарплаты Семена, Коля снова приехал радостный, улыбающийся, с очередной историей о том, как ему срочно нужны деньги на «дружескую поездку».
— Папа, — начал он, — слушай, тут такое дело...
— Коля, — перебил его Семен Семенович, собрав всю свою волю в кулак. — Я хочу с тобой поговорить.
Он достал конверт, в который положил тридцать тысяч рублей.
— Это твоя сумма на этот месяц, тридцать тысяч. Я больше не буду давать тебе деньги по первому требованию, рассчитывай сам. Если мало – работай.
Коля сначала не понял. Он смотрел на конверт, потом на отца, потом опять на конверт, его брови удивленно приподнялись.
— Ты шутишь? — спросил он. — Тридцать тысяч? Папа, это смешно. У меня девушка, я хочу ее в кино водить, в кафе, а не в парк. Мне нужны нормальные деньги. Ты же зарабатываешь неплохо.
— Я зарабатываю, но хочу тратить и на себя. Ты взрослый парень, Коля, можешь подрабатывать. Я в твоем возрасте...
— Не надо мне про твой возраст рассказывать, — вспылил Коля. — Ты просто жадный стал. Эта твоя Валентина тебя настроила против меня. Она… (далее понесся нецензурный разговор в одно Колино лицо)
Лицо Семена Семеновича побледнело, он встал.
— Коля, — сказал он ледяным голосом, которого сын никогда раньше не слышал. — Я не позволю тебе оскорблять ни мою мать, ни тем более Валю, она моя жена.. И если ты считаешь, что я жаден, или что Валя тебя обижает, я могу решить вопрос по-другому.
Он взял конверт со стола.
— Я отменяю этот конверт, вообще. Ты, Коля, можешь жить на деньги, которые дает тебе мама. А я, знаешь, поживу с моей женой на свои деньги.
Коля замер, его лицо перекосилось от злости и унижения. Он смотрел на отца, и в его взгляде не было ни капли сыновьей любви, только ненависть к тому, что этот вечно трясущийся, вечно уставший, вечно отдающий все до копейки человек вдруг обрел твердость. И ненависть к Валентине, в которой он видел причину всех своих финансовых бед.
— Ты... — прошипел Коля. — Ты пожалеешь, ты бросил нас. Теперь ты хочешь выбросить и меня? Променял сына на эту ... бухгалтершу?
— Коля, уходи. Мы поговорим, когда ты успокоишься и поймешь, что я не банкомат. И если ты хочешь иметь со мной отношения, ты будешь уважать меня и мой выбор. А если нет, то это только твое решение.
Коля хотел крикнуть что-то еще, но осекся. Он схватил рюкзак, задел плечом косяк и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что стекло в окне жалобно звякнуло.
В комнате повисла тишина. Семен Семенович стоял у окна и смотрел, как сын, злой, быстрый, несется к остановке. Он не чувствовал себя виноватым.
Когда с работы пришла Валя, она увидела его сидящим в кресле с чашкой остывшего чая.
— Сказал? — спросила она, садясь рядом.
— Сказал, он обозвал тебя по всякому
— Ну и ладно, — усмехнулась Валя. — Привыкнем. Он не привык к отказам, но ты взрослый мужчина, поступил правильно.
— Я боялся, что он меня возненавидит, — признался Семен Семенович.
— А он тебя и так не любил, — жестко, но честно сказала Валя. — Он любил твои деньги. Теперь он научится зарабатывать сам. Это лучшее, что ты мог для него сделать.
Семен Семенович посмотрел на Валю. Она была строгой, прямой, немного властной. Она держала себя так, словно никогда не сомневалась ни в одном своем решении, и в этом была ее сила. Она не забирала его деньги, не контролировала каждый его шаг, дала ему свободу выбора.
Месяц Коля не звонил, а Семен деньги не перевел, не хочет, не надо. Через два Коля прислал короткое сообщение: «Папа, извини». Семен Семенович ответил: «Приезжай, поговорим». Коля приехал уставший, растерянный. Оказалось, мама срезала ему карманные расходы, заявив
- А почему ты не работаешь, как твой отец? У нас много трат. Я тебя вообще не обязана содержать, у меня зарплата маленькая.
Коля устроился курьером в доставку, зарабатывал немного, но свои. И, странное дело, он стал чаще улыбаться, перестал требовать, он начал спрашивать. Он даже привез Вале цветы.
— Вы, наверное, думаете, что я глупый, — сказал он, глядя в пол.
— Нет, Коля, ты учишься. И это главное.
Семен Семенович стоял в дверях кухни и улыбался. И не заметил злого огонька в глазах сына. Когда тот смотрел на Валентину, но та это заметила и только хмыкнула про себя. Расслабляться она не собиралась.
Он был свободен и счастлив.
Годы пролетели, как галопом. Казалось, только вчера Семен Семенович чинил на даче забор, а Валя стояла рядом с лейкой и критиковала глубину лунок, как вдруг — бац! — а в висках засеребрилась седина.
Родители Семена старели. Мать, та самая, что пекла пирожки и берегла сына от невзгод, уже с трудом поднималась по лестнице на свой четвертый этаж. Отец, всегда молчаливый и суровый, все чаще сидел в кресле, глядя в одну точку, и перебирал в памяти годы молодости. Они смотрели на Семена, на его новую, счастливую жизнь, и беспокоились. Беспокоились о том, что будет с их квартирой, когда их не станет. Они боялись, как огня, нотариусов и налогов, а особенно лишиться права собственности при жизни. Им казалось, что дарение — это как отрезать руку: вроде и отдал, но жалко, да и жить как-то неуютно без своего угла.
И тогда они пошли на компромисс. В 2007 году родители заключили с Семеном договор ренты. По этому договору они оставались жить в своей квартире до самой смерти, а Семен, в свою очередь, обязывался их содержать: привозить продукты, оплачивать лекарства, вызывать врачей и вообще быть любящим сыном. Квартира же переходила в его собственность сразу, но с обременением. Старики вздохнули с облегчением: и при жизни не потеряли крышу над головой, и будущее сына обеспечили.
Семен Семенович тогда еще сомневался:
— Мама, папа, давайте просто оформим дарственную, чего эти сложности? Я же не выгоню вас.
— Нет, Сеня, — твердо сказала мать. — Нам так спокойнее. А то вдруг ты передумаешь или Валентина твоя нас разлюбит. А так все по закону, честно. Дачку мы свою продали, вам Валиной хватит, деньги положили, чтобы было на что нас хоронить.
Через год отца не стало. Он ушел тихо, во сне, даже не разбудив мать. Семен хоронил его, держался мужественно, но Валя видела, как у него дрожали руки. Мать осталась одна в той квартире, но Семен каждый день приезжал к ней, поил чаем, кормил пирожками (теперь уже Валиными) и рассказывал новости.
А через шесть лет, в 2014 году, ушла и мать, тоже тихо. Семен осиротел окончательно, но горевать долго не дал себе права. Теперь квартира, та самая, родительская, наконец-то освободилась от обременения и стала полностью его собственностью.
И тут Валя сказала свое веское слово.
— Семен, — заявила она, глядя на скромную студию, в которой они жили все эти годы, и на старую, пыльную трехкомнатную квартиру его родителей, — так жить нельзя. У нас есть две квартиры. Одну надо продавать и делать в другой капитальный ремонт. Я, конечно, хозяйка бывалая, но в этой студии уже тесно. Кухня маленькая, кладовки нет, а ты, между прочим, раздобрел, тебе нужно пространство.