Глава 7
Анна больше не считала в варежках.
В кабинете было тепло, батареи держали жар, и куртку она вешала у двери, а не работала в ней, дыша на пальцы. Тот самый калькулятор с облезшими кнопками лежал в верхнем ящике стола. Считала Анна теперь на ноутбуке, быстро, как и раньше, но выбросить калькулятор не дала. «Пусть лежит», — сказала однажды и задвинула ящик.
Кабинет был не свой, арендованный, две комнаты на третьем этаже бизнес-центра у Предмостной площади. На двери висела табличка: «Тихонов и партнёр. Строительство, отделка». Партнёром в бумагах значилась Анна. Михаил долго не решался её туда вписать, всё откладывал, а она в один день положила перед ним готовый документ и сказала, что подписывать пора, пока он опять не нашёл повод тянуть.
С того садика прошло шесть лет. Дети, которые тогда должны были ползать по новому полу, давно пошли в школу. Лариса Степановна открыла второй садик, побольше, и отделку снова отдала Михаилу, не торгуясь. От неё пошли другие. Так и собралось дело: не сразу, но основательно. В городе знали, что Тихонов берёт дорого и делает чисто, что под его сметой нет второго дна и что договориться с ним о «своём» проценте нельзя. Кто-то из-за этого шёл к другим. Кто-то именно из-за этого шёл к нему.
Борис Наумович оказался прав в обе стороны. За честность с Михаила брали плату вперёд, и платил он долго: первые годы перебивался мелочью, терял заказы, которые уходили к сговорчивым. Но плата кончилась, а имя осталось.
Сейчас на столе перед Михаилом лежал договор, какого шесть лет назад он не смог бы и вообразить. Реконструкция детской поликлиники в Зелёной Роще. Старое двухэтажное здание шестидесятых, в котором лечилось полгорода, отслужило своё: текла кровля, в подвале стояла вода, проводка грелась. Город выделил деньги, объявил конкурс. Михаил подал смету честную, без запаса на откат, и выиграл. Не потому, что был дешевле всех. Потому, что комиссии надоело смотреть на тех, кто говорил красиво, а строил из воздуха.
— Подписывай уже, — сказала Анна, не отрываясь от экрана. — Третий раз перечитываешь. Там запятые на месте, я смотрела.
— Объект большой.
— Большой. — Она наконец подняла глаза. — Ты его потянешь. Я считала.
Михаил подписал. Поставил число. Отложил ручку и посмотрел в окно, на серый февральский Енисей внизу, который дымил паром на морозе, как живой. Шесть лет назад он стоял в холодной хрущёвке с рулеткой в руках и не знал, доживёт ли его дело до весны. Теперь под его окном был город, в котором у него было имя.
— Чай будешь? — спросила Анна.
— Буду.
Она встала, щёлкнула чайником. Двигалась по кабинету как у себя дома, знала, где что лежит, лучше самого Михаила. Он смотрел ей в спину и думал, что давно не представляет это дело без неё.
***
Поликлинику начали через две недели, как сошёл первый снег с крыши. Михаил поставил леса, завёз бригаду, вскрыл кровлю. Под старым шифером открылось всё, чего он и боялся: стропила, тронутые гнилью, балки, которые держались на честном слове. Он не стал замазывать. Переписал часть работ, поехал к заказчику в управление капстроительства, разложил фотографии.
— Тут нельзя косметикой, — сказал он чиновнику. — Тут несущие надо менять. Иначе через три года крыша ляжет детям на голову.
Чиновник, усталый мужчина с серым лицом, долго смотрел на снимки.
— Денег на это не закладывали.
— Я знаю. Я возьму часть на себя по материалам, если поможете с допсоглашением. Но халтуру тут стелить не буду. Не тот объект.
Допсоглашение оформили. Слух о том, что Тихонов на поликлинике вскрыл крышу и не стал прятать гниль, разошёлся по строительному кругу за неделю. Одни крутили пальцем у виска: сам себе в убыток. Другие запомнили.
На втором этаже, когда сбивали старую штукатурку в бывшем процедурном кабинете, под слоем краски открылась стена, исписанная детскими руками. Кто-то из малышей много лет назад, дожидаясь укола, нацарапал кривое солнце и подписал печатными буквами: «не больно». Бригадир уже занёс перфоратор, чтобы добить участок.
— Стой. — Михаил остановил его рукой. — Этот кусок вырежьте аккуратно, болгаркой по контуру. Под фанеру, целиком. Повесим потом в холле, под стекло.
Бригадир посмотрел на него, как на чудака, но спорить не стал. Вырезал.
Анна вела все бумаги. Сидела вечерами над сметами, сверяла каждую накладную, и не было случая, чтобы цифра у неё не сошлась с цифрой. Михаил приходил с объекта поздно, в извёстке и пыли, и часто заставал её ещё в кабинете, при свете настольной лампы, с распущенными волосами и карандашом в зубах.
— Шла бы домой, — говорил он. — Ночь на дворе.
— Допишу и пойду. — Она вынимала карандаш. — Тут поставщик кирпича цену задрал. На двенадцать процентов против сметы. С чего бы.
— Может, сезон.
— Не сезон. — Анна постучала карандашом по накладной. — Февраль. Зимой кирпич дешевле, никто не строит. А он задрал. Я ему звонила, он мнётся.
Михаил тогда не придал значения. Поставщиков много, цены гуляют, один задрал — найдём другого. Он сел на край её стола, взял из её рук кружку с остывшим чаем и допил. Анна посмотрела на пустую кружку, потом на него.
— Это вообще-то был мой чай.
— Был, — согласился Михаил.
Она не отняла кружку и не отодвинулась. За окном падал редкий снег. В кабинете тикали часы. Анна так и держала пустую кружку и не ставила её на стол.
***
Гена позвонил в начале марта. Голос у него был не такой, как обычно, без всегдашней лёгкости.
— Миш, привет. Не отвлекаю?
— Гена. Сколько лет. Ты теперь по кирпичу?
— Да я по всему понемногу. — Гена кашлянул. — Слушай, я чего звоню. Помнишь, ты у меня плитку керамогранитную брал на поликлинику? Партию большую, под заказ.
— Помню. Через неделю отгрузка.
— Вот по ней. — Гена замолчал. Было слышно, как он дышит в трубку. — Не будет отгрузки, Миш. Не сложилось у меня с заводом. Аванс верну, не переживай. До копейки.
Михаил перехватил телефон. За шесть лет он научился слышать, когда человеку неловко врать.
— Гена, ты мне эту плитку три недели назад сам предлагал. Сам цену давал хорошую. Что случилось за три недели?
— Да говорю же, с заводом. — Гена заторопился. — Квоты порезали, то-сё, тебе неинтересно. Я тебе другого поставщика дам.
— Кто тебе сказал со мной не работать?
В трубке стало тихо. Долго. Михаил уже думал, что Гена отключился.
— Никто мне ничего не говорил, — сказал наконец Гена. Он понизил голос. — Ты, Миш, не лезь, куда не просят. Я тебе добра хочу. Бери плитку у кого хочешь, только не у меня. И аванс я верну сегодня же.
Он положил трубку первым, как шесть лет назад.
Михаил постоял с телефоном в руке. Слова Гены из той зимы всплыли сами, он их и не забывал: «У нас с гордыми не работают, у нас работают со сговорчивыми». Тогда Гена сказал это с насмешкой, сверху вниз. Сейчас в его голосе насмешки не было. Был страх.
В тот же день отказался субподрядчик по электрике. Бригадир, с которым Михаил работал четвёртый год, позвонил и сказал, что не сможет выйти на поликлинику, занят на другом объекте, извини, друг, так вышло. Голос у него был чужой.
Михаил повесил трубку и долго смотрел на стену, на которой висел план первого этажа поликлиники, расчерченный его рукой.
***
Плитку он поехал искать сам, на следующее же утро.
Склады керамики стояли на окраине, за Северным шоссе, длинный ряд ангаров на промзоне, где мороз держался дольше, чем в городе, и снег под ногами скрипел сухо. Михаил знал тут всех. За шесть лет он отгрузил с этих складов столько, что менеджеры встречали его по имени.
В первом ангаре парень за стойкой долго листал базу, цокал языком, искал нужный артикул. Нашёл, обрадовался, начал считать остаток. Потом отошёл «уточнить у старшего» и вернулся другим человеком.
— Нет под заказ такого объёма, Михаил Алексеевич. Извините. Вот через месяц-полтора, может.
— Месяц назад был.
— Месяц назад был, — согласился парень и отвёл глаза.
Во втором складе хозяин, мужик основательный, с которым Михаил не раз пил чай в этой самой конторке, на этот раз чаю не предложил. Развёл руками сразу, ещё до того, как Михаил договорил.
— Не могу, Миш. Не спрашивай. Не могу, и всё.
— Кто сказал?
— Никто. — Хозяин смотрел в стол. — Я тебе по-человечески: возьми импортную, у других, переплати и не задавай вопросов. Тебе же лучше будет.
В третьем месте даже разговаривать не стали. Менеджер увидел Михаила в дверях, что-то быстро сказал в трубку и встретил его уже стоя, с готовым отказом на лице.
Михаил вышел на мороз, сел в машину и не сразу завёл. Стекло запотело от дыхания. За шесть лет он привык, что двери перед ним открываются: имя работало, рукопожатие значило больше договора. А теперь по всему городу кто-то прошёл раньше него и тихо закрыл эти двери одну за другой. Не хлопнул. Закрыл, вежливо, чужими руками. Точно так же, как шесть лет назад, на объекте, который он тогда так и не получил.
Он завёл наконец машину и поехал в кабинет, к Анне, потому что больше ехать было не к кому.
***
Холёный человек пришёл в пятницу, под вечер, когда Анна уже собиралась домой.
Он постучал, хотя дверь была открыта. Вошёл не спеша, снял в дверях перчатки, оглядел кабинет. Пальто на нём было хорошее, тёмное, без единой нитки. Лицо ровное, спокойное, лет сорока пяти, из тех лиц, которые забываешь через минуту после того, как отвернулся. Он улыбнулся Михаилу, потом Анне.
— Тихонов Михаил Алексеевич? — Он не стал ждать ответа. — Гудков. Юрист. Можно присесть?
Он сел, не дождавшись разрешения. Положил на колени тонкую кожаную папку, но открывать не стал. Анна осталась стоять у двери, с сумкой на плече.
— У вас хороший объект, — сказал Гудков. — Поликлиника. Социально значимый. Я слышал, вы там крышу вскрыли, гниль показали. Благородно.
— Вы по какому делу? — спросил Михаил.
— По доброму. — Гудков сложил руки на папке. — Я представляю людей, которые работают в этом городе давно и серьёзно. Им нравится, как вы строите. Чисто. Аккуратно. Такие люди в строительстве на вес золота, поверьте. И они хотели бы, чтобы вы работали под их крылом. Спокойно, без вот этих ваших качелей с поставщиками.
— Под крылом, — повторил Михаил.
— Это фигура речи. — Гудков мягко повёл рукой. — Партнёрство. Вы остаётесь при своём имени, при своих руках. Объекты получаете без конкурсов, серьёзные, не вот эти поликлиники за три копейки. Взамен — небольшая управляемость. Согласовываете, с кем работаете, какие сметы подаёте. Мелочь, по сути.
Анна за спиной у Гудкова не шевелилась. Михаил видел её через его плечо.
— А если без партнёрства? — спросил он.
Гудков вздохнул, как вздыхают над человеком, который сам себе вредит.
— Тогда будет трудно, Михаил Алексеевич. Не я так решил, так жизнь устроена. Поставщики вдруг подведут. Бригады разбегутся. Заказчик начнёт нервничать, что объект стоит. Конкурсы будут уходить мимо. Вы это уже чувствуете, я знаю. Это не я. Это рынок.
Он встал, подобрал перчатки. Положил на стол визитку, белую, с одним телефоном без имени.
— Подумайте. Не горит. — Он повернулся к двери и кивнул Анне, освобождая проход. — Только думайте быстро. Поликлиника ждать не любит, дети болеют.
Дверь за ним закрылась мягко, без стука. В кабинете остался запах хорошего одеколона и белая визитка на столе.
— «Не горит». — Анна не двинулась с места. — Слышала я это уже от одного. От Гены, шесть лет назад.
Михаил взял визитку, повертел в пальцах. Один телефон, ни фамилии, ни фирмы.
— Они всегда так говорят, — сказал он. — «Не горит. Подумай».
***
Дома он не сказал ни слова про Гудкова.
Сел за стол, ел, что поставила мать, отвечал коротко. Надежда Павловна по сыну читала лучше любой книги, но вопросов не задавала, только подкладывала и подкладывала, будто хотела накормить впрок на всю беду, которую видела, но не знала по имени.
Алексей пришёл из гаража, вымыл руки, сел напротив. Руки у отца стали суше, в суставах темнее, но смазка въелась всё так же, навсегда. Он посмотрел на сына через стол.
— Объект как?
— Идёт.
— Угу. — Отец взял хлеб. — А чего тогда сидишь, как воду в рот набрал?
Михаил молчал. Сказать про Гудкова значило сказать всё, и про то, что кто-то большой и невидимый закрывает перед ним двери, как закрывал шесть лет назад, на самом первом объекте. Тогда он не узнал, кто. Сейчас, кажется, узнавать не хотелось.
— Поставщики подводят, — сказал он наконец. — Один за другим. И бригады.
Алексей жевал, смотрел в тарелку.
— Может им кто помогает тебя подводить?
— Помогает, — сказал Михаил.
Отец положил хлеб. Помолчал.
— Я в твои дела не лезу, ты взрослый, — сказал он. — Одно скажу. Когда человек чужими руками тебе двери закрывает, а сам в тень прячется, значит, он тебя боится. Сильный лично разговаривать приходит. А этот через Гену твоего работает, через бригадиров. Подумай, кого ты так напугал, что он на тебя людей насылает, а сам не покажется.
Михаил поднял голову. Отец смотрел на него спокойно, как смотрел всегда, когда говорил очевидное, до чего сын ещё не дошёл.
Михаил хотел спросить, откуда отец так уверенно знает про сильных и про тех, кто прячется в тень. У слесаря, всю жизнь простоявшего у верстака, такие вещи знать вроде неоткуда. Но Алексей уже поднялся, отнёс тарелку в раковину, и по спине его было видно, что разговор окончен.
На кухне мать гремела посудой громче, чем надо. Она всегда так делала, когда тревожилась и не находила слов: мыла уже чистое, без нужды переставляла кружки. Михаил подошёл, обнял её сзади за плечи. Надежда Павловна замерла, потом сунула ему в руку кусок пирога, завёрнутый в салфетку.
— Анне отвези, — сказала она. — Поздно сидит, голодная небось.
Михаил взял пирог и ничего не ответил. Про Анну мать знала больше, чем он ей рассказывал.
После ужина он зашёл в свою старую комнату, где теперь стояла отцовская удочка и коробки с инструментом. Открыл нижний ящик стола, тот самый. Под старыми тетрадями лежал пропуск. Синий логотип «Власов-Девелопмент» выцвел, фотография пожелтела, на ней Михаилу было двадцать три и он ещё не знал, что услышит про своего отца в коридоре того холдинга. Шесть лет он этот ящик не открывал. А последние дни тянуло открыть, будто рука сама знала то, до чего голова добраться боялась. Он подержал пропуск, положил обратно и задвинул ящик.
***
В понедельник позвонили из управления капстроительства.
— Михаил Алексеевич, тут такое дело. — Голос у чиновника был виноватый. — К нам поступило обращение. Анонимное, но с фактами. Что вы на поликлинике используете материалы ниже класса, что допсоглашение фиктивное, что объёмы завышены. Будет внеплановая проверка. Я обязан остановить финансирование до её результатов.
— Это ложь, — сказал Михаил. — У меня каждая накладная подшита. Каждый кирпич сертифицирован. Приезжайте, смотрите.
— Я-то верю. — Чиновник вздохнул. — Но обращение есть, регламент есть. На две недели объект встанет. А у вас бригада, аренда лесов, материалы под открытым небом. Вы понимаете, чем это пахнет.
Михаил понимал. Две недели простоя на таком объекте съедали всё, что он на нём заработает, и ещё столько же сверху. Леса съедали деньги каждый день. Бригаду надо было кормить или распускать, а распустишь — не соберёшь. Это и был тот самый «рынок», про который говорил холёный Гудков.
Он положил трубку и пересказал всё Анне. Она слушала, не перебивая, и лицо у неё становилось всё жёстче.
— Кирпич, плитка, электрики, теперь анонимка и проверка, — сказала она, когда он закончил. — Так само не складывается. Кто-то нам палки в колеса вставляет.
— Гудков сказал, рынок.
— Гудков сказал то, что ему велели. — Анна придвинула к себе ноутбук. — Миша, кто-то на тебя тратит силы и связи. Анонимку в управление так просто не заносят, там свои нужны. Значит, у этого кого-то длинная рука. И я хочу знать чья.
Она открыла визитку Гудкова, набрала номер в поисковике, потом полезла в реестры. Михаил сел рядом. За окном темнело, в кабинете горела одна лампа, и Анна работала, как считала когда-то на холодном подоконнике, быстро и зло.
***
Она нашла за три дня.
Михаил вернулся с объекта поздно, в пыли, замёрзший. Анна сидела за столом, перед ней лежали распечатки, исчёрканные карандашом, и стоял тот самый старый калькулятор с облезшими кнопками, вынутый из ящика. Она его доставала, только когда дело было серьёзное, как будто новой технике в такие минуты не доверяла.
— Садись, — сказала она, не здороваясь, в точности как шесть лет назад. — Я размотала этот чертов клубок.
Михаил сел. Анна разложила перед ним листы по порядку, водя по ним карандашом.
— Телефон с визитки Гудкова привязан к юридической конторе. Контора обслуживает с десяток фирм. Я их все пробила. Поставщик кирпича, который задрал цену, — раз. Фирма, на чей объект внезапно ушёл твой электрик, — два. Контора, через которую завели анонимку в управление, — три. Все они кормятся с одной структуры. Все.
Она положила сверху последний лист. На нём была схема, нарисованная её рукой: стрелки сходились от мелких фирм к одной в центре. Анна постучала по этой фирме карандашом.
— Вот. Конечный владелец. Все ниточки сюда.
Михаил наклонился к листу. На месте конечного владельца, к которому сходились все стрелки, стояло название, которое он три дня назад держал в руках на пожелтевшем пропуске, в нижнем ящике отцовского стола.
«Власов-Девелопмент».
Следующая глава: