Глава 7
Лена решила: блокнот теперь будет ездить с ней. Туда и обратно, двумя автобусами.
В понедельник Лена пришла раньше всех и первым делом достала из сумки блокнот. Положила его в верхний ящик стола, повернула ключик, ключик опустила в карман пиджака.
Галина Петровна пришла через двадцать минут, размотала на ходу длинный шарф, повесила его на спинку стула.
— Морозит, — сказала она. — Откос весь в инее, как сахаром обсыпали. Красиво и скользко. Я на лестнице чуть не легла.
За окном Волга стояла подо льдом, белая, в редких полыньях у фарватера, и над одной из них поднимался пар. Канатка тянула две кабинки к Бору, и солнце било в их стёкла так, что больно смотреть. Верхневолжская в такое утро выглядела дороже обычного: чистый снег, чёрные ветки, особняки за коваными оградами.
— Галина Петровна, — Лена развернулась на стуле. — В пятницу, когда я ушла, кто оставался в нашем крыле?
Галина Петровна задумалась, поправила очки на цепочке.
— Я до шести. Руслан Аркадьевич ещё сидел. Ну и Ладочка крутилась, она в приёмной до последнего. А что?
— Ничего. Показалось.
Дверь открылась без стука, и вошла Лада.
В руках у неё было два стакана с крышками. Один она поставила перед Леной. На белом картоне синим маркером было выведено: «Лена, без сахара» — её рукой, аккуратной, с завитком на «Л».
— Чтобы не перепутать, — сказала Лада. — Я свой с сиропом беру, а вам, я помню, без всего. Замёрзли же, наверное, пока шли.
— Спасибо, — Лена обхватила стакан ладонями. — Не надо было.
— Мне в радость. — Лада уже была у двери. — Если есть что сканировать, зовите. Я всё равно сижу.
Она вышла, и в комнате остался запах её дорогих духов. Галина Петровна подождала, пока шаги стихнут, потянула свой стакан к себе и понюхала крышку.
— Двести рублей стакан, — сказала она. — Это с того места на Покровке, где очередь из машин. Девочка двадцати лет приносит тебе кофе за двести рублей. Ты у нас, Лена, важный человек, оказывается.
— Она всем приносит?
— Кому когда. — Галина Петровна сняла крышку, подула. — Ты пей, пока горячий. И запоминай, кто тебе тут улыбается.
Лена отпила. Кофе был хороший, с тем самым сиропом, который она не любила, но крышку Лада на её стакан надела от другого.
«Лена, без сахара». Имя написала, а напиток перепутала.
Мелочь. Лена отодвинула стакан к краю и вернулась к актам.
К обеду она знала про Ладу больше, чем хотела. Галина Петровна рассказывала между делом, не злобно, как рассказывают про погоду.
Лада была дочерью Эдуарда Герша. Фамилию эту в «Меридиане» произносили без пояснений: Герши строили терминалы под Дзержинском, держали половину складов на трассе, и у Эдуарда везде сидели нужные люди. Дома Гершей и Стрельцовых дружили лет двадцать. Дачи рядом на Волге, дни рождения вместе, поездки. Лада выросла в этом, как Лена выросла во дворе на Канавино, где сушилось бельё между гаражей.
— Ей бы сидеть дома и платья мерить, — Галина Петровна разворачивала бутерброд из фольги. — А она в секретари пошла. Для опыта, говорит. Какой ей опыт, девочке, у которой отец полтрассы держит.
— Может, и правда хочет научиться.
— Может. — Галина Петровна откусила, прожевала. — Только учиться можно где угодно. А она пришла именно сюда. Туда, где Кирилл Леонидович каждый день.
— А он? — Лена сложила фольгу вчетверо. — Он к ней как?
— Вежливо. Как ко всем. — Галина Петровна допила чай, поставила кружку. — Она ему с детства как сестра, по-моему. В том и беда. Сестрой быть не хочет, а другой он её не видит. Носит ему кофе в этой синей чашке третий год и ждёт, что однажды он поднимет голову. — Она помолчала. — Богатая девка, а жалко. Деньги есть, а того, чего хочет, не купишь.
Лена ничего не ответила. Она и сама заметила.
Лада сидела в приёмной так, чтобы из-за её стола была видна дверь кабинета Кирилла. Когда он проходил, она поднимала голову и улыбалась раньше, чем он её замечал. Кофе ему она знала какой: чёрный, без сахара, во второй чашке слева, синей, которую брала только под него и мыла сама. Лена видела это дважды и оба раза отвела взгляд.
После обеда Кирилл зашёл в их крыло. Встал у Лениного стола, как стоял теперь часто, наклонился над монитором.
— «Волгатранс» свела? — спросил он.
— Свожу. Там акт за март пропущен, я Руслана Аркадьевича попросила поднять, он обещал к среде.
— К среде. — Кирилл усмехнулся, и Лена услышала в этом то, чего не поняла. — Хорошо. Сведи, как принесет акт.
Он не ушёл. На углу стола у Лены лежала горбушка в салфетке, остаток обеда.
— Из дома носишь? — спросил он.
— Мать кладёт. — Лена накрыла салфетку. — Считает, что в столовой меня недокормят.
— Правильно считает. — Кирилл оглядел их крыло, узкое, заставленное папками до потолка. — Тут недокормят. — Он помолчал. — Хлеб с тмином?
Лена подняла голову. Хлеб был с тмином, из той пекарни на Канавино, куда мать ходила тридцать лет и мимо которой Кирилл за всю жизнь не проехал ни разу.
— С тмином, — сказала она. — А ты откуда…
— Так. — Кирилл уже отходил от стола. — Помню откуда-то.
Откуда он мог это помнить, он не сказал, и Лена не спросила. Но это «помню» легло рядом с тем, как он узнал её в кафе через двадцать пять лет, и трогать его она не стала.
В дверях стояла Лада. С синей чашкой в руках. Она не вошла, осталась на пороге.
— Кирилл Леонидович, ваш кофе, — сказала она. — Я в кабинет занесла, а вас нет. Думала, остынет.
— Спасибо, Лада. Поставь на стол, я подойду.
— Я подожду, — она улыбнулась Лене. — Не буду мешать работе.
Кирилл вышел. Лада пошла следом, и в дверях, обернувшись, ещё раз улыбнулась Лене.
Эта вторая улыбка была на полградуса холоднее первой. Лена не взялась бы это доказать. Но руки у неё сами потянулись проверить ящик, и ключик был на месте, в кармане.
Галина Петровна за её спиной шумно отхлебнула чай.
— Синяя чашка, — сказала она в свою кружку. — Эту чашку, Лена, тут до тебя другая девочка мыла. Танечка из отдела кадров. Хорошая была, толковая. Поработала полгода и ушла. Сама, говорят.
— Почему ушла?
— А кто ж теперь скажет. — Галина Петровна поставила кружку. — Маргарита Аркадьевна по средам приезжает, обход делает. С Танечкой поздоровалась один раз, спросила, из какой та семьи. Танечка ответила. А через месяц подала заявление.
Среда была послезавтра.
Лена записала бы это в блокнот, если бы блокнот не был заперт. Она запомнила так.
Лада вернулась к себе в приёмную, поставила синюю чашку сушиться донышком вверх и села.
Отсюда было видно всё. Дверь Кирилла, дверь Леонида Михайловича, коридор, по которому ходили эти расчётчицы и кладовщики, и стеклянная стена, за которой лежал заснеженный откос и стояла подо льдом Волга. Лада сидела здесь третий месяц и знала каждого, кто проходил мимо: кто во сколько приходит, кто кому что носит, у кого жена звонит в обед, у кого нет.
Про Лену она знала больше всех.
Что та из Канавино, что добиралась двумя автобусами с пересадкой у вокзала, что мать у неё работала в столовой при заводе, а отец возил фуры по местным рейсам. Что красный диплом, что прежнее место бросила, что замужем не была. Лада собирала это не из любопытства. Она собирала так, как другие собирают грибы: складывала в корзину всё, что попадётся, потому что неизвестно, что потом пригодится.
И вот пригодилось.
Кирилл стоял у Лениного стола дважды в день. Лада считала. Он наклонялся к монитору ближе, чем нужно человеку с хорошим зрением. Он смеялся над тем, что Лена говорила тихо, чего Лада со своего места не слышала. А главное, он слушал. Кирилл вообще мало кого слушал, эту его манеру Лада знала с детства: смотрит мимо, кивает, делает по-своему. А тут стоял и слушал.
Лада росла рядом с ним с тех пор, как помнила себя.
Шашлыки на даче, где их сажали вместе, потому что они были младшие. Новый год у Стрельцовых, где она в семь лет объявила гостям, что выйдет за Кирилла, и взрослые смеялись и хлопали. Выпускной, на который он не пришёл, и она прождала весь вечер в платье, которое выбирала три недели. Это не было выдумкой и не было капризом. Это просто всегда было так, и все вокруг знали, что так и будет, и сама Маргарита Аркадьевна не раз говорила за столом: «Вот вырастете, Ладочка, и поговорим серьёзно».
А теперь какая-то экономист из Канавино сидела за чужим столом, и Кирилл наклонялся к её монитору ближе, чем нужно.
Сегодня он стоял у её стола дольше обычного. Лада подошла с его кофе и в дверях услышала хвост разговора, про какой-то хлеб с тмином, и увидела, как Самойлова подняла голову, а Кирилл сказал: «Помню откуда-то». Откуда он мог помнить её хлеб, Лада не знала. И это незнание было хуже всего остального.
Лада не злилась. Злость была лишней, как лишним было всё, что не вело к цели. Она думала спокойно, перебирая, как перебирала бумаги на подпись.
К Кириллу с этим идти было нельзя. Лада знала его. Скажи ему, что Самойлова метит выше своего места, и он спросит факты, а фактов не было, была только дура с красным дипломом, которая хорошо считала. Скажи, что она ему не пара, и он усмехнётся так же, как усмехался отцу, и сделает наоборот. К Кириллу нельзя было идти ни с просьбой, ни со слезами. Он читал людей, и слёзы читал тоже.
Был другой человек, который решал в этой семье, кто свой, а кто чужой.
Лада это знала с детства. Кто на даче сидит за общим столом, а кто на веранде с прислугой. Кого зовут на Новый год, а кого нет. Кто Стрельцовым ровня, а кто из той семьи, про которую вежливо спрашивают, из какой она семьи, и больше не спрашивают ни о чём.
Решала это Маргарита Аркадьевна.
Лада помнила, как года три назад на даче Маргарита Аркадьевна смотрела на новую жену какого-то партнёра, девочку из простых, в платье не по случаю. «Видно же, — сказала она вполголоса, ни к кому. — Сколько ни одень, видно». Сказала и улыбнулась той женщине через стол, мило, тепло, и подлила ей вина. А через год тот партнёр развёлся, и на даче её больше не было, и никто не помнил, как её звали.
И Маргарита Аркадьевна Лену уже видела. В прошлый обход, в среду, она прошла мимо их крыла, остановилась в дверях, посмотрела, как Лена встаёт из-за стола, и не сказала ничего. Лада стояла рядом и видела её лицо. Маргарита Аркадьевна умела молчать так, что лучше бы кричала.
Значит, идти надо к ней. Не жаловаться, нет. Просто рассказать, по-дружески, как рассказывают своим. Что новенькая способная, что Кирилл Леонидович ею доволен, что он теперь часто у её стола. Маргарита Аркадьевна умная, ей не надо разжёвывать. Она сама всё сложит и сама всё сделает, тихо и без следов, как делала всегда.
Лада выдвинула ящик, достала пудреницу, посмотрела на себя. Поправила прядь, которая и так лежала ровно. Защёлкнула.
Оставалось дождаться среды.
До среды Лада была с Леной нежна, как никогда. Принесла ей в обед домашний пирог, сказала, мама пекла. Помогла отсканировать пачку договоров, не дожидаясь, пока попросят. Спросила про Канавино, про родителей, слушала, кивала, ахала в нужных местах. Лена отвечала коротко, по делу, и пирог взяла, потому что отказаться было бы грубо.
— У вас мама в столовой работала? — Лада сидела на краешке стула, сложив руки на коленях. — Это же тяжело, на ногах целый день. Моя бы не выдержала и дня.
— Привыкаешь, — сказала Лена.
— А отец дальнобойщик был? — Лада чуть склонила голову. — Это сколько ж его дома не было. Вы, наверное, скучали.
— Скучали.
— А сейчас он что возит?
Лена подняла голову от монитора.
Вопрос был обычный. Сладкий, участливый, такой, какие задают, когда хотят показать, что им не всё равно. Но он стоял в ряду других таких же, и ряд этот тянулся уже неделю, и каждый вопрос ложился к предыдущему, как ложатся в папку листы. Адрес. Автобусы. Мать. Отец. Прежняя работа. Почему ушла.
— Местные рейсы, — сказала Лена. — Лада, мне акт надо к среде свести. Вы извините.
— Конечно-конечно. — Лада встала, отряхнула юбку, хотя на ней ничего не было. — Я не буду мешать. Если что — зовите.
В дверях она задержалась.
— Леночка, а вы по выходным дома бываете? — спросила она, уже взявшись за ручку. — А то сходили бы как-нибудь в кино. Девчонками.
— Когда как, — сказала Лена. — По-разному.
— Ну как-нибудь. — Лада улыбнулась и закрыла за собой дверь.
За стеклом канатка дошла до середины Волги и встала, как вставала всегда на пару минут, и две кабинки качались над белым льдом. Кирилл хранил её детский секрет двадцать пять лет и не проговорился. А Лада за три недели узнала, какими автобусами Лена ездит, где работала её мать, что возит отец и почему она ушла с прежнего места. И зачем-то всё это собирала.
Среда пришла с тем же инеем на откосе и тем же паром над полыньёй. Маргарита Аркадьевна приехала к одиннадцати, как всегда. Чёрная машина встала у крыльца, водитель открыл дверь, и Маргарита Аркадьевна поднялась по ступеням, не глядя под ноги, потому что под ноги ей смотрели другие.
Она прошла по этажу, ровная, в светлом пальто, от которого пахло холодом и чем-то цветочным. Кивнула бухгалтерии. Заглянула к Леониду Михайловичу, постояла минуту, вышла. У дверей Кирилла задержалась, поправила сыну воротник, сказала что-то, на что он коротко ответил, и пошла дальше.
Проходя мимо их крыла, она остановилась. Лена встала из-за стола, как встают, когда входит начальство. Маргарита Аркадьевна не кивнула и не поздоровалась. Скользнула взглядом по столу, по монитору, по горбушке в салфетке на углу, по самой Лене, сверху вниз и обратно, и пошла дальше, ничего не сказав.
Лена осталась стоять, не зная, садиться или нет. Потом села, придвинула акт «Волгатранса» и не сразу нашла строку, на которой остановилась. Руки она держала под столом, пока они не перестали дрожать.
Лада ждала её в конце коридора, у окна.
Она продумала всё: что скажет, с чего начнёт, какое сделает лицо. Не злое, нет. Озабоченное. Будто переживает за семью, в которой выросла. Будто пришла предупредить, а не попросить.
Телефон она держала в руке. На экране было открыто сообщение Кириллу, начатое и не отправленное: «Кирилл Леонидович, можно вас на минуту, это важно». Она написала его утром, в слабую минуту, когда показалось, что проще сказать ему самому. Сейчас она перечитала эти слова. Глупые, детские. Так же глупо она когда-то ждала его на выпускном, в платье, которое выбирала три недели, а он не пришёл.
Лада стёрла сообщение, букву за буквой. Убрала телефон в карман.
Маргарита Аркадьевна шла по коридору ей навстречу.
— Маргарита Аркадьевна, — Лада шагнула вперёд и улыбнулась ей как своей. — У вас есть пять минут? Я бы хотела с вами поговорить. Про одного человека.
Следующая глава: