Глава 9(2)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
Совещание покатилось дальше — потекли доклады, отчёты, прогнозы. Зосима Степанович говорил о квартальных показателях. Анна Сергеевна — о переговорах с клиентами, которые теперь можно возобновить. Виталий Олегович бубнил что-то о новых перспективных месторождениях в Тульском Промышленном Поясе. Слова сливались в монотонный поток — каратность, логистические цепочки, страховые премии, форвардные контракты... Что это вообще?
Я слушал и одновременно не слышал. Смотрел на их лица — довольные, расслабленные, уверенные в том, что худшее позади. Для них худшее и правда было позади. Падение акций «Имперских Самоцветов» остановилось. Репутация корпорации спасена. Можно возвращаться к привычному ритму — зарабатывать деньги, подписывать контракты и строить графики.
А где-то на орбитальной станции сейчас допрашивают рабочих, которых я обещал защитить. Людей, которые рисковали жизнью, доверившись моему слову. Людей, которых эти лощёные господа в дорогих костюмах считают расходным материалом.
— ...и таким образом, к следующему кварталу мы можем рассчитывать на увеличение маржи на четыре-пять процентов, — закончил Муховецкий свой очередной пассаж.
— Достаточно.
Моё слово упало в поток финансовых выкладок как камень в пруд. Голоса смолкли. Директора уставились на меня с одинаковым выражением вежливого недоумения.
— Простите, Александр Иванович? — переспросил Зосима.
— Я сказал — на сегодня достаточно о котировках и маржах. — Я выпрямился, ощущая, как что-то внутри меня натягивается, словно тетива. — Есть вопрос, который я считаю более важным.
Пауза. Директора переглянулись — быстро, почти незаметно, как переглядываются заговорщики.
— Разумеется, — Зосима изобразил радушие. — Мы внимательно вас слушаем.
— Я хочу полностью пересмотреть условия труда на всех предприятиях корпорации. Социальные гарантии, страховки, надбавки за вредность и переработку, условия проживания, медицинское обеспечение. В общем, всё.
Тишина, которая повисла после моих слов, была особого сорта. Словно я предложил раздать корпоративную всю прибыль бездомным или объявить войну государю-императору.
— Простите, — первой опомнилась Анна Сергеевна, — вы сказали... пересмотреть условия труда?
— Именно так.
— Но... зачем?
Я посмотрел на неё — на это холёное лицо, на эти глаза, в которых сейчас мелькало искреннее непонимание. Для этой ухоженной дамы мой вопрос был равносилен предложению изменить законы физики. Зачем улучшать условия для рабочих? Они и так работают. Какой в этом смысл?
— Во-первых, — я заговорил медленно, стараясь подбирать слова, которые они смогут понять, — это снизит до нуля риск повторения подобных мятежей. Люди не бунтуют, когда их устраивают условия жизни.
Несколько директоров нахмурились, обдумывая услышанное. Прагматичный аргумент на прагматичном языке — единственном, который они понимали.
— А во-вторых, — я сделал паузу, — это просто по-человечески.
Вот тут я их потерял. Слово «по-человечески» повисло в воздухе кабинета, как неприличное ругательство на дипломатическом приёме. Директора смотрели на меня с выражением людей, услышавших речь на незнакомом языке.
— По-человечески, — медленно повторил Зосима Степанович, словно пробуя слово на вкус. — Александр Иванович, при всём уважении... Мы здесь занимаемся бизнесом, а не благотворительностью.
— Одно другому не мешает.
— Как раз очень даже мешает, — тут же вступила Анна Сергеевна. — Позвольте объяснить. Любое улучшение условий труда — это дополнительные расходы. Увеличим социальные выплаты на двадцать процентов — потеряем в прибыли. Модернизируем жилые модули — потеряем ещё больше. Закупим новое оборудование, обновим скафандры — и конкуренты просто вытеснят нас с рынка, потому что их издержки будут ниже.
— Госпожа Крылова права, — поддержал её, Зосима. — Это азбука экономики. Снижаешь издержки — растёшь. Повышаешь — падаешь. Третьего не дано.
— Кроме того, — подал голос кто-то с дальнего конца стола, — дела корпорации и без того не в лучшем состоянии. После всех этих скандалов, разорванных контрактов, падения репутации... Мы только-только начали выбираться из ямы. Сейчас не время для рискованных экспериментов, господин Васильков.
— Не для экспериментов, — добавил другой директор. — И не для идеализма.
Это слово — «идеализм» — было произнесено с той же интонацией, с какой врач произносит диагноз неизлечимой болезни.
Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается волна — не гнева, нет, пока ещё нет. Разочарования что ли. Горького, тяжёлого разочарования в людях, которые управляют нашей империей, построенной руками тех, кого они считают расходным материалом.
— Вы были на астероидных комплексах, дамы и господа? — спросил я негромко. — Хоть раз?
В ответ молчание.
— Видели, как там живут рабочие? В каких модулях они спят, чем дышат, в каких скафандрах выходят на смену?
Снова молчание.
— А я видел. — Мой голос окреп. — Видел людей, которые пашут по четырнадцать часов. По четырнадцать! Мы что в средневековье?!
— Александр Иванович, — Зосима поднял руки в примирительном жесте, — мы понимаем ваши чувства. Правда понимаем. Вы молоды, впечатлительны, и только что пережили травматический опыт. Но...
— Но?
— Но эмоции — плохой советчик в нашем деле. То, что вы предлагаете, разорит корпорацию. Не сразу, не за месяц — но разорит. И тогда эти самые рабочие, о которых вы так печётесь, вообще останутся без средств к существованию.
Я обвёл взглядом стол. Лица директоров выражали единодушие — сочувственное, снисходительное, но непреклонное. Все они смотрели на меня как на больного ребёнка, который требует невозможного.
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.