— Бесплатно? Так за тебя, Алёна, спасибо никто сказать не должен, ты ж в семью вошла, вот и отрабатывай.
Алёна закрыла кран. Полотенце с детскими утятами легло на край мойки ровно, угол к углу.
В коридоре, не разуваясь, стояла Зинаида Петровна — бордовое пальто нараспашку, в руках пакет из «Магнита» с чем-то завёрнутым в фольгу. За её спиной, в проёме кухни, маячил Костя — флисовая кофта, тапочки, телефон в руке, в наушнике булькало чьё-то прохождение танчиков.
— Мам, ну ты прям с порога, — обронил Костя, не вынимая наушник. — Раздевайся.
— А чего тянуть. Я по делу.
Алёна вытерла руки. На сушилке досыхали бутылочки, на столе остывала каша, которую дочь так и не доела перед сном. Половина одиннадцатого вечера пятницы. Маруся уснула двадцать минут назад, после двух подходов и одной смены подгузника.
— По делу так по делу, — сказала Алёна. — Чай будете?
— Не до чаёв.
Зинаида Петровна прошла на кухню как к себе, отодвинула стул, села. Пакет поставила на стол, рядом с детской кашей. Из пакета пахнуло жареным луком.
Алёне было тридцать четыре. Работала логистом в транспортной компании. Удалёнка три дня, офис два. Оклад сто десять, плюс квартальная премия — в хороший квартал семьдесят, в плохой сорок. Костя числился в автосервисе мастером-приёмщиком. На бумаге сорок пять, на руки выходило по-разному, потому что «серая часть нестабильная, премии когда дадут, когда нет». За последние два года Алёна ни разу не видела, чтобы их дали.
Двушку в Балашихе брали в ипотеку четыре года назад, до свадьбы оформляли на двоих, но первоначальный взнос — миллион семьсот — внесли родители Алёны. Перевод был целевой, с назначением: «дочери Бариновой А. В. на приобретение жилья». Бумага лежала в папке, в нижнем ящике её рабочего стола, вместе со свидетельствами и договором. Платёж по ипотеке — пятьдесят две тысячи в месяц — последние полтора года уходил с её карты. Костя «отдавал свою половину наличкой», но наличка приходила то двадцать, то ноль, и в марте перестала приходить совсем.
Маруся родилась год назад. Декретные кончились, Алёна вышла на удалёнку через четыре месяца, потому что на одну Костину «нестабильную часть» ипотека и подгузники не сходились никак.
— Значит, так, — Зинаида Петровна сложила руки на пакете. — Костеньке кредит надо закрыть. Сто восемьдесят. Он на машину брал, в микрозайме, проценты растут, ты в курсе вообще, чем семья дышит?
— В курсе, — сказала Алёна.
Она была в курсе про машину. Старый «Фокус» Костя продал осенью, добавил заёмные и взял подержанный «Камри» — «солидному мастеру на солидной тачке надо». Про микрозайм слышала впервые.
— Так и оплатишь, — продолжила свекровь. — У тебя ж премия должна капнуть. Семья должна держаться, а не каждый в свой карман.
— И что? — Алёна поставила чайник, хотя про чай отказались. Просто чтобы руки были заняты.
— А то. Костенька в сервисе как проклятый, а ты дома сидишь, бумажки по компьютеру гоняешь. Ему помочь надо.
Костя наконец вынул наушник. Подошёл, прислонился к косяку.
— Лен, ну правда, — сказал он. — Я мужик, я добытчик. У меня просто сейчас просадка. А ты вон с премии — раз и закрыла. Чего тебе.
— Микрозайм сто восемьдесят, — повторила Алёна. — Ты брал сколько?
Костя замялся.
— Ну… сто двадцать.
— Сто двадцать. За сколько?
— Год назад.
— Год назад сто двадцать, сейчас сто восемьдесят. — Алёна выключила закипевший чайник. — Шестьдесят процентов сверху. За год.
— Ты не умничай, — встряла Зинаида Петровна. — Тебя в семью взяли, на всё готовое. Квартира, муж, ребёнок. А ты копейки считаешь, жлобиха.
— На всё готовое, — повторила Алёна. — Интересное кино.
Она открыла на телефоне приложение банка. Не для того, чтобы платить. Просто положила телефон экраном вниз на стол, рядом с кашей.
— Давайте по делу, — сказала она. — Первоначальный взнос за эту квартиру внесли мои родители. Миллион семьсот. Перевод целевой, назначение — мне. Это мои деньги, добрачные, по бумаге. Ипотеку последние полтора года плачу я одна — пятьдесят две в месяц. За полтора года это девятьсот тридцать шесть тысяч. Костя за этот срок внёс сколько?
— Я налом отдавал! — вскинулся Костя.
— Сколько за полтора года? Назови сумму.
— Ну я не считал…
— А я считала. С марта — ноль. До марта — то двадцать, то тридцать, в общей сложности сто шестьдесят за весь прошлый год. — Алёна повернулась к свекрови. — То есть квартиру тянет жлобиха, которая бумажки гоняет. А солидный мастер на солидной «Камри» теперь хочет, чтобы я закрыла ещё и его микрозайм за машину. Я правильно понимаю?
Зинаида Петровна пошла говорить, но в этот момент у неё в кармане зазвонил телефон. Старый кнопочный. Она вытащила, глянула, ответила, не подумав отойти.
— Алё, Танюш… да у них я… да говорю с ней… — Свекровь покосилась на Алёну, понизила голос, но кухня маленькая. — Да упирается, как всегда. Ничего, дожмём. Костик сказал, премия у неё на той неделе, как раз и снимем. Куда денется, она ж без нас никто, из своей Тулы приехала на всё готовенькое…
Алёна протянула руку и нажала на свекровином телефоне громкую связь. Зинаида Петровна не успела понять, что произошло.
— …а как кредит закроет, так и квартиру на Костю перепишем, я ж говорю, — бодро доложила трубка голосом золовки Татьяны. — Главное премию из неё вытрясти, а там пускай катится, нам её не жалко, ребёнка Косте оставит, и ладно.
На кухне стало тихо. Только из наушника, болтавшегося на Костиной шее, по-прежнему булькали танчики.
Зинаида Петровна нажала отбой. Лицо пошло красными пятнами от шеи вверх.
— Это… это Танька дура несёт, — выговорила она. — Ты не слушай.
— Квартиру на Костю перепишем, — повторила Алёна ровно. — Премию вытрясти, а там пускай катится. Ребёнка оставит. Замечательно.
— Лен, — Костя оттолкнулся от косяка, шагнул к столу. — Лен, ты чего. Мать не то имела в виду. Мы ж семья. Я с тобой ВООБЩЕ советуюсь, понимаешь, другие б просто потребовали, а я по-человечески.
— По-человечески, — сказала Алёна. — Хорошо.
Она встала, открыла нижний ящик кухонного гарнитура. Не тот, что с документами — тот был в комнате, в рабочем столе. Из кухонного ящика она достала сложенную вчетверо распечатку. Развернула, положила на стол поверх пакета с луком.
— Что это? — Зинаида Петровна отдёрнула руку.
— Выписка по микрозайму. Костин. Я её на той неделе с его телефона скачала, когда он в душе был и просил эсэмэс продиктовать. — Алёна разгладила лист ладонью. — Тут видно, на что ушли сто двадцать. Сорок две тысячи — спиннинг и катушка, японские. Магазин «Рыболов-про», оплата картой в день получения займа. Ещё тридцать — задаток за «Камри». Остальное — снятие наличными.
Костя открыл рот и закрыл.
— Сорок две тысячи на удочку, — сказала Алёна. — А мне в феврале на импланты не нашлось. Я тогда два зуба удалила и хожу так, помнишь? Сто восемьдесят на лечение — это «потом разберёмся, не до жиру». А сорок две на спиннинг — это сразу, в день займа.
— Ты передёргиваешь, — буркнул Костя, но шея у него покраснела под воротником флиски.
— Я не передёргиваю. Я свожу. — Алёна повернулась к свекрови. — Вы пришли с фольгой и пакетом из «Магнита» требовать, чтобы я отдала свою премию за его удочку и его «Камри». А заодно переписала на него квартиру, в которую мои родители внесли миллион семьсот. По-родственному.
— По-родственному, — повторила Зинаида Петровна, но голос сел.
— По-родственному?
Свекровь молчала. Костя смотрел на мать.
— Мам, — сказал он вдруг. — Ты зачем Таньке всё про премию растрепала? Я ж тебя просил аккуратно.
— Я аккуратно! Это Танька язык распустила!
— Аккуратно она. Из-за тебя теперь всё. — Костя дёрнул наушник со шеи, бросил на стол. — Я с ней нормально хотел, а ты припёрлась со своим «дожмём».
— Я для тебя стараюсь, паршивец! Я к ней пришла, унижалась, а ты на мать!
Алёна смотрела, как они переругиваются над пакетом с остывшим луком. Потом взяла телефон, открыла переписку. Скриншот двухлетней давности — Костя ей, тогда ещё невесте: «Ленусь, выручи с первым взносом, твои родаки помогут? Я потом всё верну, по гроб жизни обязан буду, мы ж семья». Она положила телефон на стол экраном к ним.
— Вот тут ты «по гроб жизни обязан». Два года назад. Возвращать начнёшь когда?
Костя на скриншот не посмотрел.
— Значит, мы тебе чужие, да? — выдавила Зинаида Петровна, меняя курс. — Родная кровь просит, а ты — бумажки в нос. Бога побойся. Мать важнее, у меня возраст, а ты…
— Мать важнее, — кивнула Алёна. — Ясно.
Она прошла в прихожую, к шкафу. Открыла. Половина была пустая — её вещей там не было уже четыре дня. Сумка стояла собранная за обувной полкой. Детские вещи Маруси уехали к Алёниной маме в Тулу ещё в среду, «погостить», как сказала Алёна Косте. Костя кивнул тогда не отрываясь от телефона.
Она вынесла сумку в кухню. Поставила на пол.
— Ты куда это собралась? — Костя привстал.
— Билеты на завтра, на утренний, в Тулу. Маруся уже там. — Алёна положила на стол связку ключей с брелоком в виде жёлтого утёнка — таким же, как на полотенце. — Это от квартиры. Оставляю тебе, живи пока. Иск о разделе подам в понедельник. Первоначальный взнос — мой, добрачный, целевой, по выписке. Его не делят. Ипотеку полтора года плачу я, по платёжкам. Делить будут только то тело кредита, что выплачено в браке, и тут платёжки на моё имя. Юрист уже смотрел.
— Какой ещё юрист, — Костя побледнел, кадык дёрнулся. — Лен, ты с ума сошла, мы ж договоримся.
— Микрозайм твой ты брал без моего письменного согласия, в семью эти деньги не пошли. Значит, долг твой личный. На меня его не повесишь. — Алёна застегнула куртку. — Спиннинг можешь оставить себе. Японский всё-таки.
— Куда ты пойдёшь? К матери в Тулу на раскладушку? Приползёшь через неделю как миленькая! — крикнула Зинаида Петровна ей в спину.
Алёна обернулась в дверях.
— К матери. На раскладушку. — Она поправила лямку сумки. — У матери, между прочим, трёшка. Это вы тут вдвоём на двушке в ипотеке, которую теперь платить будете сами.
Дверь за ней закрылась тихо. Без хлопка.
Прошло семь недель.
Иск Алёна подала, как и сказала, в понедельник. Юрист — однокурсница её двоюродной сестры, бравшая за дело по-божески, — сложила всё в одну папку: целевой перевод от родителей, полтора года платёжек с Алёниной карты, выписку по Костиному микрозайму. Первоначальный взнос признали её личными добрачными средствами без особых споров — назначение платежа в банковской выписке снимало вопросы. Делить остались только ту часть тела кредита, что выплачивалась в браке, и тут платёжки говорили сами за себя: платила она.
Костя в первые две недели звонил по двадцать раз. Сначала «давай поговорим как взрослые люди», потом «ты не имеешь права забирать ребёнка», потом «я тебя из Тулы вытащил, на всё готовое привёл, неблагодарная». Алёна на третий звонок ответила один раз.
— Ты по Марусе скучаешь или по моей премии и по тому, что ипотеку кто-то за тебя платил? — спросила она.
Костя начал про «семью, которая должна держаться». Алёна дослушала до середины и заблокировала номер.
«Камри» он продал в конце второго месяца — платёж по микрозайму и ипотека в одни руки не сошлись, ровно как у Алёны полтора года не сходилось. Об этом написала сама Татьяна, золовка, та самая, с громкой связи. Написала длинно, с извинениями: оказалось, у неё свой потребительский кредит, и закрывать Костин на семейном совете её тоже записали добровольцем, о чём она узнала постфактум. «Алён, я тогда лишнего наговорила, прости. Они и меня хотели подоить. Я теперь с ними тоже не разговариваю».
Зинаида Петровна обзвонила Алёниных тульских родственников, рассказывала, что невестка бросила сына с долгами и увезла внучку. Родственники послушали, покивали и ничего не сделали — у Алёниной мамы в Туле своя репутация и своя трёшка, в которой Алёна с Марусей заняли две комнаты, а третью мама держала под рабочий кабинет дочери.
Премию за квартал — в тот раз вышло шестьдесят пять — Алёна потратила на себя впервые за два года. Поставила импланты, оба, те самые, на которые в феврале «не было до жиру». Доплатила из заначки, уложилась. Алименты ей назначат по исполнительному листу, когда суд закончится, — не словами Кости «я и так помогаю», а бумагой с печатью.
Маруся в новой квартире спит в своей комнате и засыпает с первого подхода. На прошлой неделе показала на фотографию на холодильнике и спросила: «Это деда?» — про Алёниного отца, того самого, чей целевой перевод когда-то закрыл вопрос с первым взносом. «Это деда», — сказала Алёна.
Вечером, уложив дочь, она открыла приложение банка. Платёж по ипотеке за балашихинскую квартиру теперь делил суд, а налила она себе кофе из новой машинки — купила на маркетплейсе в первую тульскую получку. Закрыла приложение, поставила телефон на зарядку. Утиный брелок остался в Балашихе, на чужом столе. Новые ключи, от маминой трёшки, висели на гвозде у двери — без брелока пока. Так, голые. Успеется.