Чемодан стоял у двери уже неделю. Я проходила мимо и каждый раз трогала ручку — проверить, на месте ли. Внутри два сарафана, шляпа с широкими полями и крем от загара. Через четыре дня Анапа. И никого, кто бы спросил, почему я кладу столько сахара в кофе.
— Лен, ты опять чемодан гладишь? — Витя выглянул из комнаты с зубной щёткой во рту. — Не сглазь.
— Не сглажу. Я его уже мысленно в самолёт затащила.
— Ты мать мою мысленно туда не затащи.
Я засмеялась. Зря.
В пятницу вечером я как раз достала из морозилки два куска судака. План простой: пожарить рыбу, налить себе бокал лимонада, лечь в ванну и не вылезать, пока пальцы не сморщатся. Витя пришёл с работы, плюхнулся на диван и включил какой-то детектив про девяностые.
В дверь позвонили в семь.
— Кого ещё несёт? — Витя даже глаз от телевизора не оторвал.
Я пошла открывать с лопаткой в руке. Думала — соседка снизу опять про вентиляцию. На пороге стояла свекровь Тамара Николаевна. В одной руке чемодан на колёсиках, в другой клетчатая сумка, какие в девяностых таскали с рынка. За её спиной топтался свёкор Геннадий Палыч с двумя пакетами и удочкой в чехле.
— Леночка, принимай! — свекровь шагнула в прихожую, не дожидаясь ответа. — Мы у вас погостим недельку. У нас на даче трубу прорвало, потоп, ремонтировать неделю минимум.
Я стояла с лопаткой и моргала. Лопатка капала маслом на ламинат.
— Тамара Николаевна, а Витя… а вы его предупреждали?
— А чего предупреждать-то? Мы что, чужие? Витенька! Сыночек!
Витя вышел в коридор, увидел чемодан и сделал такое лицо, будто проглотил живую рыбу.
— Мам? Вы… вы надолго?
— Я же сказала — недельку. Палыч, заноси вещи в комнату, там у них диван раскладной, я помню.
Я открыла рот, чтобы сказать про Анапу. И закрыла. Витя посмотрел на меня тем самым взглядом — «потом, не сейчас, мама же». Я знала этот взгляд. С ним я в прошлом году согласилась на ремонт у деверя бесплатно, а в позапрошлом — на крестины племянника в нашей квартире.
— Я судака пожарю, — сказала я в пустоту и пошла на кухню.
Рыбы было два куска. Гостей двое. Витя четвёртый. Я молча достала из морозилки пельмени.
— Леночка, а у вас тут пыльно. — Свекровь провела пальцем по полке в комнате и продемонстрировала результат. — Ты вообще тряпку в руки берёшь?
— Беру. Во вторник брала.
— Во вторник… А сегодня пятница. Где же твоя хозяйственность?
Я промолчала. Поставила на стол тарелку с пельменями и судаком. Геннадий Палыч сразу подвинул к себе обе рыбные порции.
— А Витеньке? — спросила я тихо.
— Витенька пельмени любит, правда, сынок?
Витя пожал плечами и взял пельмень. Я налила себе чаю и села.
— Лен, а у вас холодильник полупустой, — заметила свекровь, заглядывая в кухню. — Завтра поедем в «Пятёрочку», закупимся. Я тебе список напишу.
— А кто платит?
Стало тихо. Витя кашлянул в кулак.
— Леночка, ну что за вопросы! — свекровь даже вилку положила. — Мы же гости. Гостей принято кормить.
— Конечно, конечно, — пробормотала я.
И ушла в ванную. Лимонад остался в холодильнике нетронутый.
В субботу утром я проснулась от запаха жареного лука. На моей кухне. Из моих кастрюль. Свекровь в моём фартуке — я его специально на верхнюю полку убрала, но она нашла — жарила котлеты.
— Доброе утро, Леночка! Я тут хозяйничаю немножко. У тебя крупа в банках не подписана, я переложила, чтоб удобнее было.
— Тамара Николаевна, у меня там система была.
— Какая система, родная? Гречка к гречке, рис к рису. Вот это система.
Я открыла шкафчик. Моя манка теперь стояла рядом с пшеном, а перловка там, где раньше жила овсянка. Я закрыла шкафчик.
В коридоре раздался звонок. Я пошла открывать — может, курьер с продуктами, я в четверг заказывала.
На пороге стояла Светка, золовка. С пятилетним Тёмой за руку и трёхлетней Машей на бедре.
— Лен, привет! Мама сказала, вы тут лагерь устроили, я тоже на пару дней подскочила. У Гены командировка, одной тяжко с двумя. Вы же не против?
Я не сказала ни слова. Просто отошла от двери.
— Бабуля! — закричал Тёма и побежал на запах котлет. Маша заплакала, потому что её ссадили с бедра.
В комнате Витя пил кофе и листал телефон. Он поднял голову, увидел сестру и сделал то же лицо, что и вчера. Только теперь там добавилось ещё какое-то выражение — виноватое. Но виноватое не передо мной.
— Свет, ты бы позвонила…
— Витечка, ну ты как маленький. Я же на два дня.
Маша уронила соску на ковёр, подняла и засунула обратно в рот. Я смотрела на это и думала про чемодан в углу комнаты.
К вечеру субботы у нас жило пять человек, не считая нас с Витей. Геннадий Палыч смотрел новости на полной громкости. Тёма бегал кругами и орал, что он гонщик. Маша размазывала по дивану остатки банана. Светка лежала рядом и листала ленту в телефоне. Свекровь мыла посуду и при этом говорила, не останавливаясь.
— Лен, ты бы шторы поменяла, у тебя тут как в общаге. Витя, сынок, ты ей нормальные деньги даёшь на хозяйство? Лен, а сковородка у тебя плохая, тефлон облез, я завтра в «Светофоре» новую куплю, недорогую…
Я зашла в комнату, закрыла дверь и села на чемодан. Через десять минут вошёл Витя.
— Лен, ну ты чего обиделась?
— Витя. У нас во вторник самолёт.
— Я помню.
— Ты помнишь, но ничего не делаешь.
— А что я сделаю? Это мама. У неё дача затопила. Сестра с детьми. Куда я их погоню?
— В гостиницу.
Витя сел рядом со мной на чемодан.
— Лен, ну подумай сама. Мать обидится насмерть. Свет вообще со мной разговаривать перестанет. А им всего-то неделю перекантоваться. Мы же на десять дней едем, что нам, не отдохнётся?
Я повернулась к нему.
— Так. Стоп. В смысле «не отдохнётся»?
— Ну я подумал… может, на следующий год съездим? Билеты же можно сдать.
Я встала с чемодана. Просто чтобы он перестал быть подо мной.
— Витя, ты с матерью это обсуждал?
— Ну… она спросила, когда у нас отпуск. Я сказал.
— Когда?
— Вчера. Пока ты в ванной была.
В дверь постучали и сразу открыли. Свекровь даже не подождала.
— Леночка, я тут чай на всех заварила. И вообще, я хотела с тобой поговорить. Витенька рассказал, что у вас отпуск. Так вы же не поедете теперь, правда? Мы ж тут… Так уж лучше деньги Свете отдайте, ей на садик подкопить надо, а вы потом, осенью, в Сочи смотаетесь.
Я посмотрела на Витю. Он смотрел в пол.
— Тамара Николаевна. А почему вы решаете, поедем мы в отпуск или нет?
— Я не решаю, родная. Я предлагаю по-человечески. Семья же.
— Семья, — повторила я.
— Семья, — кивнула свекровь. — Ты вообще странная какая-то. На море ей надо. У других людей ремонт, дети, проблемы, а у неё море.
— У меня путёвка куплена. Не сдаётся.
— Сдаётся, сдаётся, — махнула рукой свекровь. — У нас сосед в туризме работает, всё сдаётся, если попросить.
Я встала.
— Витя, выйди, пожалуйста.
— Лен…
— Выйди.
Витя вышел. Свекровь осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди.
— Тамара Николаевна. Я хочу, чтобы вы вышли из моей комнаты.
— Это и моего сына комната тоже.
— Это моя квартира. Я её купила. До свадьбы.
Свекровь моргнула.
— Как купила?
— Так. Однушка. От бабушки наследство было, добавила свои, остальное взяла в ипотеку. Закрыла в прошлом году. Витя сюда переехал ко мне. Эта квартира моя. И чемодан мой. И путёвка моя — я её сама себе на день рождения подарила.
Через десять минут я вышла с чемоданом. В прихожей собрались все — даже Геннадий Палыч от телевизора оторвался. Тёма перестал быть гонщиком и стоял с открытым ртом.
— Ты куда? — Светка приподнялась на диване.
— Я в Анапу. Самолёт во вторник, но я поеду в гостиницу у аэропорта, там переночую. Дешевле, чем нервы лечить.
— Лена, ну хватит дурить, — свекровь шагнула ко мне. — Вить, скажи ей!
Витя стоял посреди коридора и не знал, куда деть руки.
— Лен, ну подожди…
— Витя, ты остаёшься со своей семьёй. Как ты и хотел.
— Лен, давай поговорим…
— Мы поговорили. Ты сказал, что билеты можно сдать. Я не могу сдать. Прости.
Я открыла дверь. Свекровь шагнула за мной.
— Это что вообще такое?! Бросаешь мужа с роднёй?! Да какая ты жена?!
— Никакая, Тамара Николаевна. Вы правильно говорили — хозяйка я плохая. И жена, видимо, тоже. Холодильник в вашем распоряжении. Ключи Вите оставляю.
— А мы где жить-то будем, когда ты вернёшься?!
Я остановилась на пороге.
— А вы у меня спросили, когда заезжали?
Дверь закрылась. С той стороны свекровь говорила Вите что-то про «приведи её в чувство». Витя молчал.
Я спустилась на лифте. На улице было душно, июль выдался такой, что асфальт плавился. Я доехала на такси до гостиницы у Шереметьева, взяла самый дешёвый номер на двое суток и упала на кровать в одежде.
Витя написал в ту же ночь. «Лена, вернись, мама плачет». Я не ответила. Утром: «Лен, она говорит, что больше ни ногой к нам». Я не ответила. Днём: «Лен, прости меня. Я дурак».
В понедельник вечером: «Светка с детьми уехала. Мама с папой тоже. Я один. Холодильник пустой. Лен, ну ответь».
Я ответила во вторник из самолёта, перед взлётом: «Витя, я подумаю в Анапе».
В Анапе было солнце, медузы и шашлык на набережной по пятьсот рублей за порцию. Я ела арбуз на пляже, мазалась кремом, читала какую-то ерунду в телефоне и впервые за полгода не вздрагивала от звонка в дверь.
Витя звонил каждый день. На третий я взяла трубку.
— Лен, я матери сказал, что так больше нельзя.
— Угу.
— Она обиделась. Сказала, я под каблуком.
— Угу.
— Лен, я правда виноват. Я думал — ну мать же, ну неделя же…
— Витя, я тебя поняла. Я прилечу одиннадцатого.
— Я встречу.
— Не надо. Я на такси.
Одиннадцатого я открыла дверь своим ключом. В квартире пахло чистотой и почему-то лавандой. Витя стоял на кухне с букетом ромашек — простых, полевых, не из магазина.
— Я полы помыл, — сказал он.
— Вижу.
— И крупы обратно расставил. Как было.
Я поставила чемодан в угол. Не у двери. В углу, как ему и положено. Достала из бокового кармана магнит с дельфином и прилепила его на холодильник. Рядом с магнитом из Ялты, который мы привезли вдвоём четыре года назад.
Витя смотрел на меня от плиты.
— Лен, она звонила. Спрашивала, можно ли на выходных заехать.
Я подошла к холодильнику, открыла его. Внутри лежал судак. Два куска. И бутылка лимонада.
— Скажи ей, что нужно сначала позвонить. И спросить.
— Я сказал.
— И что она?
— Сказала, что я под каблуком.
— А ты?
— А я сказал, что под каблуком жены лучше, чем под каблуком матери.
Я закрыла холодильник и достала из шкафчика сковородку. Старую, со сбитым тефлоном. Свою.