ДЗЕН ДЛЯ ДОМА

Чайник засвистел, и в ту же секунду зазвонил телефон. Двадцать один сорок — Зоя глянула на микроволновку. Номер незнакомый, московский, она почему-то не сбросила. — Бабушка Зоя? — тоненький мальчишеский голос. — А у вас… а у вас есть Лего? Зоя стояла с трубкой у уха и не могла понять, кто это. Её никто никогда не называл бабушкой. У неё двое внуков от Иринки, одному шесть, второму три — они зовут её «баба Зоя», без «бабушки». А этот голос её вообще не знал, и она его не знала, но он почему-то знал, что она есть...

Из бокового кармана Людиной сумки торчал край конверта. И на конверте был Верин почерк. Её, Верин. Этот наклон буквы «д» она узнала бы из тысячи. Сумка стояла на стуле — старая, кожзам, с потрёпанными ручками. Люда таскала её везде: в магазин, в поликлинику, когда водила Серёжу на осмотр. Сейчас Люда уехала к сестре в Подольск на выходной, забыла здесь телефон, и Вера зашла занести зарядку. Вера отступила на шаг. Потом вернулась. Вытащила конверт — осторожно, двумя пальцами, как вытаскивают жука из чашки...

Нотариус второй раз повторила фамилию, и только тогда Лариса поняла, что обращаются к ней. — Лариса Игоревна, вы меня слышите? Я говорю, вам придётся привлекать детей Олега Владимировича. И первую супругу. В окошке конторы на Савёловской пахло пылью и старым принтером. За спиной кто-то нетерпеливо постукивал ключами по стойке. Лариса сжала в руках папку со свидетельством о смерти — жёлтая казённая бумага, двадцать восьмое сентября, инсульт, пятьдесят девять лет, — и услышала собственный голос откуда-то со стороны: — Какую первую супругу...

— Пять, пять. Пять, пять. Нина Сергеевна считала пальцы у кювеза. У одного правнука, у второго. Медсестра с бейджиком «Алёна» говорила что-то про докорм, а Нина кивала и не слышала, потому что смотрела на ручку внучки Насти в соседнем кювезном отсеке — розовую, с обручальным колечком, которое после родов уже болталось, — и думала: «Господи, мне пятьдесят девять, а я уже прабабушка». Настя лежала в палате, отходила от кесарева. Олька, дочь, стояла в коридоре с пакетом памперсов и смотрела на мать так, как смотрят на налогового инспектора...

Лидия Сергеевна протирала плиту, когда в прихожей щёлкнул замок — сын приехал на час раньше. Она успела выпрямиться, сунуть тряпку под мойку и подойти к двери, вытирая руки о фартук. А там уже стояла девушка. Незнакомая. С чемоданом на колёсиках и коробкой «Рафаэлло» в руках. — Мама Володи, очень приятно. Я Кристина. Володя за её спиной улыбался так, будто привёл домой не девушку, а пятёрку по алгебре. — Мам, ну ты чего застыла, пусти нас, мы с дороги. Лидия Сергеевна пустила. Приняла конфеты. Обняла сына — он пах поездом и каким-то незнакомым парфюмом, не её стиральным порошком...

– Оль, а Володя-то когда въезжает? Я стояла на табуретке в коридоре, снимала с антресоли коробку с ёлочными игрушками. Бумажный край коробки подгнил, картон расходился, и стеклянный шарик – синий, с белой каёмкой, такие у нас в восьмидесятых на ёлку вешали – вывалился прямо мне в ладонь. Не разбился. Я его сжала и обернулась. Тамара Ильинична стояла в дверях. Маленькая, в халате до колен, с клеёнчатой сумкой через локоть. Зашла без стука – дверь я не запирала, носила пакеты к лифту, выгребала из шкафов то, что свекровь хранила тридцать лет...

Среда, без двадцати шесть. Наталья дёрнула молнию кошелька — одни монетки по десятке. Надо было в обед снять, забыла. Она открыла приложение банка, чтобы перекинуть Светке за талон — та уже третью смену покрывала её кофе в автомате. Палец сам по себе ушёл не туда. На кредитный счёт. Поступление за сентябрь — сорок три тысячи ровно. Октябрь — есть. Ноябрь, декабрь, январь, февраль — копейка в копейку. Март — пусто. Апрель — пусто. Наталья поморгала, увеличила экран двумя пальцами. Апрель действительно пустой...

Марина зашла в квартиру с пакетом из «Пятёрочки» и первое, что увидела, — две большие коробки у двери. На одной маркером «ПАПИНО». На другой «КУХНЯ». Из кухни голос Алёны — по телефону, громко, в голос: — Да маминым сервизом, каким же ещё. Нет, я сама не потащу, я беременная, грузчиков попросила, завтра в десять приедут. Марина стояла с пакетом. Молоко, хлеб, сырки «Александров». Сергей их любил. Взяла два, по привычке — хотя Сергея не было уже сорок три дня, считала. — Алён, — позвала. Тишина секунды на три...

Галина стояла у подъезда с пакетом из «Пятёрочки» и не могла вспомнить, зачем вообще пошла в магазин. В пакете лежали две пачки творога пять процентов — Раиса Петровна его ела с вареньем — и упаковка памперсов для взрослых. Раиса Петровна умерла в четверг. Сегодня была суббота. Чек — девятьсот восемьдесят рублей. Галина смотрела на цифры и думала, куда теперь девать эти памперсы. Отдать кому? Кому отдашь такое. Дверь подъезда хлопнула. Люба с пятого, с шпицем. Увидела Галину, поджала губы, сделала вид, что не заметила, потащила собаку через газон...

Вера Николаевна вытряхнула из коробки пачку квитанций — за газ, за свет, какие-то древние, двухтысячных годов ещё — и сверху сползла фотография. Девяносто первый год, отец в выцветшей майке ведёт на верёвке рыжую козу, а за ним — ихняя банька, ещё новая, светлая, сосной пахнет даже с карточки. Телефон на табуретке загудел седьмой раз за час. Люда. Соседка слева. — Да ёлки, — сказала Вера вслух и перевернула трубку экраном вниз. В однокомнатной в Химках пахло клеем от коробок и старой бумагой. Переезд через неделю, а у неё ещё антресоли не разобраны — двадцать лет копилось, попробуй разбери...

Ирина стояла в лифте с пакетом из «Пятёрочки», когда на седьмом двери разъехались и вошла Галя — в пуховике нараспашку, с чемоданом на колёсиках и с тем самым лицом, с каким она когда-то приходила на родительские собрания вместо мамы. Младшая. Опаздывающая. Готовая обниматься. — Ирка, сюрприз, — сказала Галя и ткнулась холодной щекой ей в ухо. — Прям с аэроэкспресса. Думаю, дай приеду, помянем маму вместе, год же. Ирина не успела ответить. На девятом в лифт вошла Вера Михайловна из тридцать четвёртой,...

— Иринка, сядь. Надо обсудить. На кухонном столе лежала школьная тетрадка в клеточку, с зелёной обложкой. До поезда оставалось два часа. Ирина присела и подумала, что тётя, наверное, хочет попросить что-то привезти из Москвы. А позвонила тётя Лена ещё в мае, когда в Москве не просохли лужи. — Иринка, приезжай! Сто лет у моря не была. Шашлыки нажарю, на пляж будем ходить, мидий наварю с белым вином. У меня две комнаты пустые стоят, а ты в своей Москве вся зелёная. Голос в трубке был тёплый. — Лен, я с удовольствием...