ДЗЕН ДЛЯ ДОМА

Сергей собирал вещи два дня. Два огромных чемодана с книгами, ноутбук, любимое кресло. На пороге обернулся: — Квартиру оставляю тебе. Я не из тех, кто отбирает последнее. Марина молча смотрела, как закрывается дверь. Квартиру он ей оставляет. Ту самую, за которую она платила ипотеку пять лет. Из своей зарплаты. Каждый месяц. Какое благородство. Но тогда она просто кивнула. А потом села на диван и вдруг почувствовала, что дышать стало легче. Три года назад всё было иначе. Сергей был из тех мужчин, которые понимающе кивают, когда речь заходит о Набокове...

Мать мужа плакала в трубку третий час подряд, а я смотрела на жестяную коробку из-под датского печенья и считала. Триста сорок тысяч рублей. Три года жизни на гречке и куриных спинках. Три года латания зимнего пальто и мечты об одиннадцатиметровой кухне в новостройке на окраине. — Лена, ну скажи ей хоть что-нибудь, — Сергей протянул мне телефон дрожащей рукой. — Мама же волнуется. Я молча закрыла крышку коробки. Металл щёлкнул — плотно, окончательно. Как захлопывается дверь, за которой остаются все твои планы...

Надежда сидела в привокзальной чебуречной и плакала от счастья. Горячий жир стекал по подбородку на растянутый кардиган. За окном мела метель, на ногах были домашние тапочки, а телефон только что пискнул: «Карта заблокирована владельцем счёта». И это был лучший день за последние полгода. *** Надежда Петровна всегда считала, что мужчина после пятидесяти — это либо диванная подушка с пультом, либо ходячая энциклопедия болячек. Но Игорь ломал систему. Он был подтянут, носил джинсы, которые не висели мешком, и пах не лекарствами, а дорогим парфюмом с нотками сандала...

Двадцать лет она стирала его рубашки. Двадцать лет варила ему борщ по субботам. Двадцать лет засыпала рядом, думая, что знает этого человека. А потом зазвонил телефон — и оказалось, что не знала вообще ничего. Валентина Андреевна вытирала пыль с комода, когда раздался звонок. Не её телефон — Геннадиев. Он утром торопился на работу и забыл трубку на тумбочке у кровати. На экране высветилось: «Сергей Автосервис». Она взяла трубку машинально. — Любимый, ты скоро? — проворковал женский голос. — Я уже Славику кашку сварила, он всё спрашивает, когда папочка придёт...

Лариса стояла в очереди ночного супермаркета, сжимая в руке чужую пятитысячную купюру. В корзинке лежал кусок говядины, пачка хорошего сливочного масла, торт «Наполеон» и бутылка вина. Она смотрела на продукты и кусала губы. Потом решительно выложила мясо и торт. Оставила масло и вино. И пошла к кассе, где продавали косметику. Ей срочно нужен был новый консилер. Старый закончился, а на фотосессию в четверг надо было выглядеть свежо. *** — Ларка, ну ты там совсем уже в своей Москве зазналась, — голос Галины в трубке звучал с той особой интонацией, где упрёк густо замешан на зависти...

На суде Игорь выглядел победителем. Новый костюм, папка с чеками, мама под боком. Он требовал половину дачи — полтора миллиона. Он был уверен, что закон на его стороне. Он ошибался. Всё началось весной, с объявления на экране планшета. — Игорёша, ну посмотри, какая прелесть! — Лена развернула перед мужем планшет, едва не опрокинув чашку с остывшим кофе. — Двадцать соток, дом, баня. И лес рядом. Ты же сам говорил, что в городе задыхаешься. Игорь, не отрываясь от экрана телефона, лениво скосил глаза...

Лариса звонила редко. Но если звонила — держись. В тот вечер Галина только присела с чашкой чая и бутербродом. Хлеб она порезала тонко, а докторскую колбасу — толстым ломтем, чтобы вкус чувствовался, а не только запах. Но откусить не успела. На экране высветилось: «Лариса». Галина вздохнула. Обычно такой звонок означал час жалоб: на несправедливость мироздания, дорогие тарифы ЖКХ или отсутствие нормальных мужиков в радиусе ста километров. — Алло, Ларочка! — Галина постаралась, чтобы голос звучал радостно, хотя взгляд тоскливо скользнул по остывающему чаю...

Соседка сказала это между делом, на лестничной клетке, но Вадим вцепился в перила так, будто пол под ногами треснул. — Ухажёр у Леночки появился. На машине большой приезжает. Михаил Юрьевич, кажется. Торты ей носит. Михаил Юрьевич. Его арендодатель. Бывший арендодатель — тот самый, который месяц назад выставил его фирму из помещения. Вадим стоял в подъезде, и снежинки таяли на дорогом пальто, превращая кашемир в мокрую тряпку. Он вдруг понял: «скучная клуша» Лена не просто вела его бухгалтерию. Она вела свою игру...

Наталья навела камеру телефона на холодильник. Щёлкнула. Посмотрела на снимок. Потом на дату предыдущего фото — три дня назад, до визита сестры. Камамбера не было. Опять. Она стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. Не злость даже — брезгливость. К себе самой. К тому, что она делает. Фотографирует собственный холодильник, чтобы поймать родную сестру на воровстве. Наталья любила порядок во всём. В шкафу у неё полотенца лежали по цветам, в морозилке контейнеры с датами, а в холодильнике каждый продукт знал своё место...

Ирина стояла в тёмном коридоре чужого дома и слушала, как свекровь учит её мужа продать их московскую квартиру. «По-хитрому, — шептала Валентина Петровна. — Ты ей скажи: на дом ремонт. На крышу. Она же про детей всё время». Андрей не спорил. Он кивал. И в этот момент Ирина поняла: её сюда не «позвали пожить». Её сюда ставят на место. Чужое место, где она молчит и платит. А ведь всё начиналось с разговора про простор. В московской двушке стол никогда не пустовал: тетрадки, контейнеры с едой, чьи-то носки, школьный чат на телефоне, который орал так, будто ему доплату за вредность начисляли...

Мама положила мне кусок пирога, когда мой муж ещё не успел захлопнуть входную дверь. Она даже не обернулась на звук его шагов в коридоре. Только откусила от своего куска и блаженно зажмурилась: «М-м-м, капустка-то какая вышла...» И я вдруг поняла: она не расстроена. Она — счастлива. А началось всё три месяца назад, когда мама продала свою двушку в Твери. Лена стояла тогда в коридоре новой квартиры, сжимая в руках пакет с продуктами, и слушала непривычные звуки. Из кухни доносилось бодрое звяканье...

Когда Игорь вышел из комнаты с чемоданами, Лена поняла главное: десять лет она лечила не его. Она лечила себя. И вот сейчас, глядя в спину человеку, которого вытащила из такой ямы, что врачи разводили руками, она осознала — болезнь никуда не делась. Просто сменила адрес. *** — Ленка, ты опять ему ботинки купила? За десять тысяч? — соседка Валя смотрела на коробку с нескрываемым осуждением. — У самой сапоги третий сезон каши просят, а этому… художнику — «Экко»? — Ему ходить не в чем, Валюш. У него презентация в четверг в каком-то лофте, там люди приличные будут...