ДЗЕН ДЛЯ ДОМА

— Кошелёк убери, Свет. У нас всё по-семейному. Я угощаю. Света сунула карту обратно в сумку. Старшая сестра встречала их у ворот своей дачи под Аксаем — в пятницу вечером, с распростёртыми объятиями и интонацией хлебосольной хозяйки. Оксана обняла детей, кивнула Паше, забрала из рук Светы пакет с привезённой едой и отставила его в сторону, как нечто неприличное. — Это совсем убери. У меня всё своё. Не позорь меня магазинным. — Так мы помочь хотели, — начала Света. — Помочь она хотела. Сиди, отдыхай...

— За молодых! И сразу скажу при всех: квартиру дарим Денису, а Аллочке выделим долю. Чтобы у девочки был тыл! Алла поставила бокал с компотом, не пригубив. Десять человек за столом в тесной трёшке на Соколе зааплодировали. Тамара Леонидовна сияла, поправляя на пухлых пальцах два массивных золотых кольца. — Спасибо, — сказала Алла тихо. — Это очень щедро. — А то! — Тамара Леонидовна обвела гостей победным взглядом. — Мы не из тех, кто невестку голую держит. У нас по-людски. Правда, Зин? Сестра её, Зинаида, кивнула из-за салатницы и тут же выгребла себе половину оливье...

— Я эту квартиру всю жизнь тянула, а ты — на готовое! Так хоть посуду носи, не переломишься! Тамара Леонидовна махнула рукой в сторону кухни, и на пальцах звякнули три перстня с крупными жёлтыми камнями. Гости только расселись за раздвинутым столом, а Лена уже стояла с пустым салатником, который ей сунули в руки минуту назад. — Деточка, оливье кончился, — свекровь даже не обернулась. — И хлеб нарежь, белый, не чёрный. Мои гости чёрный не едят. — Хорошо, Тамара Леонидовна, — ровно сказала Лена и ушла на кухню...

— Я сорок лет у станка отстоял, Света. Сорок. А получаю девятнадцать тысяч. Николай отодвинул тарелку с кутьёй и поднял на сестру тяжёлый, медленный взгляд. За столом, накрытым в материной двушке через два часа после кладбища, висела та особая поминальная тишина, когда все ждут, кто заговорит первым. Заговорил брат. — А ты, — добавил он скорбно, — ни дня не работала. И вон как живёшь. Светлана поставила рюмку. В двушке на третьем этаже хрущёвки на окраине Смоленска собралось человек девять: брат...

— Проходите, проходите, не стесняйтесь! Это я молодым всё подняла, любуйтесь! Раиса Петровна распахнула дверь шире и впустила в прихожую толпу гостей в куртках. Вера стояла у плиты с подносом и смотрела, как свекровь, сверкая массивными кольцами на пухлых пальцах, ведёт гостей по её, Вериной, квартире. — Вот сюда смотрите, на потолок. Это лепнина! Художник расписывал, по эскизу. Ну а как иначе? Я ж не для голодранцев старалась, для сына! Гости задрали головы. Расписной потолок с золотыми завитушками действительно стоил как подержанная иномарка...

— Воду горячую опять прикрутили! Что за дом такой, ни помыться по-человечески! Свекровь стояла посреди ванной в халате нараспашку и крутила вентиль так, будто хотела свернуть его с резьбы. Вера только зашла с работы, ещё в куртке, с пакетом из «Пятёрочки» в руке. Из ванной валил пар. Кран был открыт на полную, ванна набрана почти до краёв. — Любовь Петровна, вы вторую за день набираете? Свекровь даже не обернулась. — А тебе жалко? Мне доктор велел поясницу греть. Я мать, мне нельзя на себе экономить...

— Дачу записывать на тебя я не буду, Олежек, не выдумывай. Зачем нам эти бумажки между близкими людьми? Олег поставил сумку с цементом у крыльца и выпрямился. Сказала это Тамара Леонидовна — мать Жанны, — стоя на той самой террасе, которую он перекрыл в прошлом году за свой счёт. В руке у неё дымилась длинная коричневая сигарета, на запястье болтался браслет с десятком звенящих подвесок. — Я и не выдумываю, — сказал он. — Просто спросил. — Спросил он. — Тамара Леонидовна затянулась. — Ты же не чужой...

— Машенька, ну какие между роднёй расписки?! Ты бога-то побойся! Зинаида Тарасовна всплеснула руками и потянулась за добавкой балыка, отрезала себе кусок потолще. Дело было на её новой кухне в Серпухове, и за столом сидели четверо: сама хозяйка, её брат Виктор, его жена Мария и хозяйкин муж Аркадий. — Я и не говорю про расписки, — ровно сказала Мария. — Я спрашиваю, когда вернёте. — Да вернём, вернём, что ты заладила, — Виктор отмахнулся вилкой и снова уткнулся в телефон. На экране подрагивала лента объявлений с лодочными моторами...

— Да куда ты со своим самоваром лезешь, голодранка! Это дача моего Витеньки, ещё дедова, заруби на носу! Оля поставила чайник обратно на плиту и закрыла кран. Свекровь, Тамара Степановна, стояла в дверях летней кухни — в стёганом халате цвета спелой сливы, с крупной брошью-стрекозой на груди, хотя в гости никто не звал. За её спиной маячил Виктор, муж Оли, и очень внимательно изучал что-то в телефоне. Лента у него сегодня была захватывающая. — Я просто чай хотела поставить, — сказала Оля ровно. — Чай она хотела...

— Опять свет на кухне жгли по полночи? Я по счётчику вижу, Антонина. Двадцать рублей на ровном месте. Тоня поставила сковородку на холодную конфорку — газ она уже выключила, чтобы не капал лишний рубль. Это была их кухня в Балашихе, девять метров, и говорил Гена — муж, которого весь двор называл хозяином и добытчиком. — Свет горел, потому что Кирилл уроки делал, — сказала она. — Уроки можно и при настольной лампе. Лампа двадцать ватт, а вы люстру на сто восемьдесят жжёте. Я что, на ветер работаю? Он сел за стол...

— Мариш, мы прилетели, можно мы к вам в субботу, отдохнуть после перелёта? Марина переложила телефон к другому уху. На веранде остывала пицца из коробки с красно-белым логотипом — две порции, заказанные на двоих. Звонила Ира, сестра, из московской квартиры, куда прилетела днём из Антальи. — После перелёта, — повторила Марина ровно. — Ну да, устали жутко, перелёт ночной, Тёмка вообще никакой. У вас же воздух, пруд. Мы прямо с утра выедем. Про четырнадцатое июля — ни слова. Ни «поздравляю», ни «как отметили», ни «жаль, что не вышло»...

— Триста граммов сыра, а вы мать позорите! Я вам жизнь подарила, а вы мне сыр считаете! Света убрала телефон в карман. Голосовое тянулось на семь минут, она остановила его на сорок второй секунде. На кухне в Чертаново было тихо, только холодильник гудел и в чате один за другим выскакивали уведомления — Володя печатал, Раиса печатала. Лариса Семёновна голосила из динамика так, что слышно было без громкой связи. Света и не включала громкую. Просто мать всегда говорила на тон выше, чем требовалось, — будто на той стороне трубки сидели тугоухие...