В семье Громовых уже полгода никто ни с кем не разговаривал, и только кот знал, кто кому что не сказал.
Знал он это не из любопытства. Просто все приходили к нему сами. По очереди, в разное время суток, каждый со своим, и каждый был уверен, что говорит с Барсиком один на один, наедине, как с человеком, которому можно.
Зинаида Павловна приходила раньше всех. Она вообще вставала в полшестого, по привычке прежней жизни, когда надо было кого-то будить, кормить, собирать. Будить и собирать давно стало некого, но руки в полшестого сами тянулись к чайнику, а ноги несли на кухню. Там, на табурете у батареи, уже лежал Барсик. Серый, плотный, с белой грудью, похожей на манишку, он открывал один глаз, потом второй, и смотрел на неё так, будто всю ночь её ждал.
– Не спишь, разбойник, – говорила Зинаида Павловна.
Она доставала из холодильника плоскую баночку, поддевала крышку чайной ложкой, и кухня наполнялась резким рыбным духом. Барсик садился ровно, как на смотр. Хвост обвивал лапы.
– Ну вот скажи мне, – начинала Зинаида Павловна, выкладывая ему в блюдце розовые волокна. – Скажи мне, кот, я что, многого прошу.
Барсик не отвечал. Он ел, не торопясь, придерживая блюдце лапой, и время от времени поднимал на неё глаза. В эти моменты Зинаиде Павловне казалось, что он понимает.
– Я ей слова не сказала про этот ремонт. Хотела, да. Хотела сказать, что в кухне плитку такую только в учреждениях кладут. Но смолчала же. А она мне что в ответ, за то, что я смолчала. Она мне дверь закрыла.
Дверь закрыли в октябре, и с тех пор Зинаида Павловна каждое утро проходила мимо неё в коридоре, и каждое утро дверь была закрыта. За ней жили дочь и зять, в её, между прочим, квартире, в комнате, где когда-то стояла Ленина детская кровать с переводными картинками на спинке. Теперь там стоял диван, на котором Лена с мужем уже не спали вместе, но Зинаида Павловна этого не знала, потому что дверь была закрыта.
– Я ведь как лучше хотела, – говорила она коту. – Я ведь про плитку, чтобы ей же потом не жалеть. А вышло, будто я лезу. Я не лезу. Я просто вижу.
Кот доел, облизнулся, и посмотрел на неё долгим взглядом. Зинаида Павловна почему-то почувствовала себя услышанной.
– Вот и ты так считаешь, – кивнула она. – Умный кот. Умнее некоторых.
Дочь, Лена, спускалась к коту днём, когда мать уходила в магазин, а муж был на работе. Лена работала из дома, у неё был ноутбук и постоянное право не объяснять, чем именно она занята. Она садилась на пол у балконной двери, прямо на холодный кафель, который мать называла учрежденческим, и звала:
– Барсинька. Барсинька, иди сюда.
И Барсик шёл. Он умел приходить так, будто оказывал услугу, и при этом так, будто только этого и ждал, всё разом. Лена доставала из кармана кофты маленький контейнер, в каких носят таблетки, но в её контейнере лежал тунец, отложенный с обеда. Кот ел с её ладони. Это была их особая близость, на ладони.
– Он же не нарочно, – говорила Лена коту про мужа. – Я знаю, что не нарочно. Он просто не понимает, что молчать, когда я плачу, это хуже, чем орать.
Барсик ел.
– Я ему говорю, скажи хоть что-нибудь. А он плечами. Он думает, если человек молчит, значит, всё в порядке. А у меня внутри уже которую неделю гудит, как трансформаторная будка.
Кот доедал волокно, ждал следующее.
– А мама. Мама вообще. Она думает, я не слышала, как она про плитку. Я всё слышала, Барсинька. Я ту плитку сама выбирала, две недели по магазинам ходила, образцы домой носила, к свету прикладывала. А она вошла, глянула, и одним словом. Учрежденческая. И всё. И будто меня тут нет, и моих двух недель нет.
Она замолчала, провела пальцем по холодному кафелю.
– Я просто устала отвечать. Проще дверь закрыть.
Кот доедал, поднимал морду, и тёрся виском о её колено. Лена замирала. В эти секунды ей казалось, что в доме есть хоть кто-то, кто на её стороне без оговорок.
Артём, муж Лены, приходил к коту поздно, после ужина, который теперь все ели в разное время и в разных комнатах. Он выходил на кухню в одних носках, открывал холодильник, стоял перед его светом, ничего не доставая, и Барсик материализовался у его ног из ниоткуда.
– Ну что, рыжий, – говорил Артём, хотя кот был серый.
Он никогда не разбирался в кошках. Он отламывал коту кусок от той же баночки, что и тёща утром, не зная, что это та же баночка, и присаживался на корточки.
– Тёща меня выживает, понял? Тихо так выживает. Я в комнату захожу, она встаёт и выходит. Я сажусь, она встаёт. Я уже думаю, может, мне самому встать и выйти. Совсем.
Кот ел, придерживая кусок лапой.
– Только куда я отсюда. Квартира тёщина, Ленка тут выросла, дочка моя тут в школу пойдёт через год. Никуда я не пойду. Вот и хожу к тебе, дурак, по ночам жаловаться коту.
Он замолкал, слушал, как гудит холодильник.
– А ведь раньше нормально жили. Тёща меня даже зятем звала, по-доброму. Я ей полку в ванной повесил, кран починил. А потом эта плитка. Я-то при чём, я плитку не выбирал. Но раз я Ленкин, значит, я с ней заодно, значит, и мне теперь не здравствуй. Логика, рыжий. Женская логика.
Кот молча соглашался, или так казалось.
– А Ленка плачет, и от меня ждёт, чтоб я. А что я. Я не умею, когда плачут. Меня так не учили. У нас в семье если плачут, лучше выйти, чтоб не позорить. Вот я и выхожу. А она думает, мне всё равно.
Барсик заканчивал, садился и смотрел на Артёма снизу вверх, не мигая. Артём вздыхал, трепал его по загривку и уходил спать на диван в гостиной, который последние полгода считался его территорией.
Так и жили. Трое взрослых людей в одной квартире, разведённые по углам, как боксёры между раундами, и один кот, который ходил между углами свободно и собирал с каждого по баночке в день.
***
Если бы кто-нибудь из Громовых дал себе труд посчитать, он бы удивился. Барсик ел тунец три раза в сутки. Утром у Зинаиды Павловны, днём с ладони Лены, ночью с корточек Артёма. Каждый из троих был свято уверен, что кормит кота тем самым, особенным, тайным образом, о котором другие не знают, и что для кота это единственное светлое пятно в мрачном доме.
Никто не считал. Считать было некому, потому что для этого пришлось бы сесть втроём за один стол и сказать вслух: а сколько раз в день ты, мама, даёшь коту тунец. А сколько раз ты, Лена. А ты, Артём. Но за один стол они не садились.
Зато считал кот. То есть не считал, конечно, в столбик он не умел, но знал расписание лучше, чем они сами. Он знал, в полшестого батарея и баночка. Он знал, после обеда балкон и ладонь. Он знал, после двенадцати холодильник и корточки. Между этими тремя точками он спал, копил силы и, как сказали бы про человека, держал руку на пульсе.
Однажды Зинаида Павловна провозилась дольше обычного, разбирала шкаф, и про утренний ритуал забыла. Барсик подождал. Сначала он сидел у табурета ровно, как на смотру. Потом стал ходить за ней из комнаты в комнату, путаясь под ногами. Потом сел посреди коридора и кашлянул.
Это был странный звук. Не мяуканье, не урчание. Сухой, надсадный, с горловым подкатом, будто внутри у кота застряло что-то и не хотело выходить. Кашлянул раз, потом ещё, и замер, глядя на Зинаиду Павловну укоризненно.
– Ой, батюшки, – всполошилась она, бросая шкаф. – Что ж это с тобой.
Она кинулась к холодильнику, открыла баночку, выложила в блюдце. Барсик подошёл, понюхал, и кашлять перестал. Ел спокойно, ровно, придерживая блюдце лапой, будто никакого кашля и не было.
– Простыл, что ли, – пробормотала Зинаида Павловна, успокаиваясь. – На кафеле этом учрежденческом и простынешь.
Она не связала одно с другим. С чего бы. Кот покашлял, кот поел, кот успокоился, бывает.
***
С того дня кашель стал появляться у кота в самые разные моменты, и каждый из Громовых видел в нём своё.
Зинаида Павловна видела в кашле подтверждение, что в доме всё неправильно. Кот, говорила она себе, существо чуткое, он эту атмосферу всем телом чувствует, вот и кашляет от нервов. Когда Барсик кашлял по утрам, не дождавшись баночки, она бросала всё и кормила его первым делом, а уже потом ставила чайник.
– На, на, маленький, – приговаривала она. – Не нервничай. Это не из-за тебя в доме так. Это они.
Лена видела в кашле то, что весь дом давит на самого слабого. Однажды кот раскашлялся у неё на ладони, не доев, и она чуть не расплакалась.
– Барсинька, – зашептала она, прижимая кота к груди. – Барсинька, миленький, ты только не болей. Ты тут один нормальный остался.
Кот в её руках затих, перестал кашлять, и стал тереться виском о ключицу. Лена восприняла это как доверие. На самом деле кот просто учуял, что в кармане кофты есть ещё.
Артём видел в кашле упрёк. Кот кашлял по ночам, когда Артём слишком долго стоял перед открытым холодильником и забывал отломить кусок. Один кашель, второй, выжидающий взгляд. Артём торопливо лез в баночку.
– Тихо, тихо, не буди весь дом, – шипел он. – На. Только не кашляй. Ещё не хватало, чтоб из-за тебя тёща проснулась и опять на меня смотрела.
Каждый кормил кота больше прежнего, и каждый думал, что делает это от жалости. Барсик за две недели заметно округлился, манишка на груди стала пышнее, бока тяжелее. Но кашель никуда не делся. Кашель, наоборот, становился изобретательнее. Кот будто пробовал разные его сорта. То короткий, как покашливание. То длинный, с переливом. То совсем уж драматический, после которого он валился на бок и лежал, тяжело дыша, глядя в одну точку, пока кто-нибудь не подбегал.
***
В середине февраля случилось то, чего в доме не случалось давно, все трое оказались на кухне одновременно.
Вышло это нечаянно. Зинаида Павловна пришла за солью, банка с которой стояла в верхнем шкафчике. Лена пришла за водой. Артём пришёл за зарядкой от телефона, забытой на подоконнике. Все трое замерли, обнаружив друг друга, и кухня сразу стала тесной. Зинаида Павловна отвернулась к шкафчику. Лена уставилась в стакан. Артём нащупывал провод за шторой и тянул время, чтобы не выходить вместе со всеми.
И тут на середину кухни вышел Барсик.
Он сел ровно, обвёл всех троих взглядом, по очереди, будто проверял, в сборе ли аудитория. А потом начал кашлять так, как не кашлял ещё ни разу.
Это был концерт. Кот выгибал спину, вытягивал шею, открывал пасть, и из него рвался хриплый, рвущий душу звук. Между приступами он замирал, бока ходили ходуном. Потом снова. Он кашлял и заваливался на бок, кашлял и сучил лапами, кашлял и затихал, и снова поднимался.
– Барсик! – Зинаида Павловна забыла про соль.
– Господи, да что с ним, – Лена опустилась на колени рядом.
Артём бросил провод и присел с другой стороны.
Три головы склонились над котом одновременно, впервые за полгода. Барсик лежал между ними на боку, прикрыв глаза, и дышал часто, мелко, страшно. Кашель стих, но от этого стало только хуже, потому что теперь кот просто лежал и не реагировал.
– Он не дышит нормально, – сказала Лена.
– Дышит, дышит, – Зинаида Павловна положила руку коту на бок. – Но как-то. Артём, пощупай, у него сердце частит.
Артём, не задумываясь, что тёща впервые за полгода обратилась к нему по имени и попросила что-то сделать, положил ладонь рядом с её рукой.
– Частит, – подтвердил он. – Сильно частит.
– Надо к доктору, – сказала Лена. – К звериному, срочно. Пока не поздно.
И тут случилась вторая вещь, которой в доме не случалось давно. Никто не стал спорить.
***
Лечебница для животных была в соседнем районе, через весь город, и в это время суток туда можно было добраться только на машине. Машина у Громовых была одна, старая, тёщина, на которой давно никто никуда не ездил вместе.
Артём вывел её из-под навеса во дворе. Зинаида Павловна села вперёд, рядом с ним, потому что замок задней двери справа заедал и его открывали только снаружи, а возиться было некогда. Лена устроилась сзади с котом, завёрнутым в старый плед.
Так они и поехали. Впервые за полгода в одной коробке на колёсах, в тёплом дребезжащем коробе, отрезанном от внешнего мира, где некуда выйти и не на что отвлечься. За окном мелькал серый февральский город, мокрый снег, размазанные фонари. В салоне пахло бензином, пледом и немного тунцом.
Сначала молчали. Слышно было только дворники и хриплое дыхание кота на коленях у Лены.
Молчание в машине совсем не такое, как молчание в квартире. В квартире от него можно уйти, хлопнуть дверью, включить воду, надеть наушники. В машине деться некуда. Три человека сидели плечо к плечу и затылок к затылку, в тесной коробке, и каждый чувствовал каждого, и каждый понимал, что другой тоже не спит, тоже смотрит в одну точку, тоже держит в себе. Это молчание давило по-другому. От него хотелось не уйти, а заговорить.
– Ты не тряси на поворотах, – сказала Зинаида Павловна. – Ему плохо.
– Я аккуратно, – ответил Артём.
И это были первые слова, которыми они обменялись напрямую с осени. Зинаида Павловна сама удивилась, что сказала это вслух и что сказала это ему. Артём удивился, что ответил не сквозь зубы, а просто. Оба сделали вид, что ничего особенного не произошло. Машина шла мягко, он и правда вёл аккуратно, объезжая ямы, которых в этом городе зимой было больше, чем дороги.
– Лен, как он там, – спросила мать, не оборачиваясь, потому что обернуться мешал ремень.
– Дышит, – отозвалась Лена сзади. – Глаза открыл. Мам, он на меня смотрит.
– Смотрит, значит, борется, – сказала Зинаида Павловна.
Артём свернул на проспект. Светофор горел красным, и они стояли, и в этом стоянии вдруг стало особенно тихо, и особенно близко.
– Я ему утром тунца дала, – сказала Зинаида Павловна в стекло. – Думала, поест, легче будет. А он только понюхал и отвернулся.
В салоне повисла пауза.
– Утром? – переспросила Лена сзади. – Ты ему утром тунец даёшь?
– Каждое утро даю, – сказала мать. – С полшестого. Он же ждёт.
Артём на переднем сиденье как-то странно кашлянул, совсем по-человечески.
– Я ему ночью даю, – сказал он, глядя на красный свет. – Из той баночки, в холодильнике.
Лена сзади притихла.
– А я днём, – сказала она наконец. – С руки. Я думала.
Никто не закончил фразу. Светофор переключился на зелёный. Артём тронулся.
Кот на коленях у Лены приоткрыл один глаз, скользнул им по трём напряжённым затылкам и спинам, и снова прикрыл. Дышать он, на всякий случай, продолжал хрипло.
***
В лечебнице для животных пахло резко и чисто. Их провели в кабинет почти сразу, очереди в этот час не было. Доктор, молодой парень с короткой бородкой и спокойными руками, попросил выложить пациента на стол.
Лена развернула плед. Барсик предстал во всей красе, серый, плотный, с пышной белой манишкой, заметно раздавшийся в боках. Он лежал на холодном столе и смотрел в потолок страдальчески, как мученик.
– Так, – сказал доктор. – На что жалуемся.
Все трое заговорили разом.
– Кашляет.
– Кашляет ужасно, задыхается.
– И на бок заваливается, и не ест.
Доктор кивнул, надел трубку, послушал коту грудь с одной стороны, с другой. Помял живот. Заглянул в пасть, оттянув губу. Посветил фонариком в глаза. Прощупал горло. Барсик терпел всё это с видом существа, претерпевающего несправедливость мира, и один раз, для порядка, кашлянул.
Доктор выпрямился. Снял трубку с шеи. Посмотрел на трёх Громовых, стоявших полукругом, прижавшихся друг к другу плечами и не замечавших этого.
– Ну что вам сказать, – произнёс он. – Кот абсолютно здоров.
Тишина в кабинете стала плотной.
– Как здоров, – сказала Зинаида Павловна. – Он же кашляет.
– Лёгкие чистые. Сердце ровное, в норме для его возраста. Горло чистое. Температура в порядке. – Доктор потрепал Барсика по загривку, и кот заурчал, забыв изобразить страдальца. – Слышите? Урчит. Больной кот так не урчит.
– А кашель, – не сдавалась Лена.
– А вот тут, – доктор присел, чтобы оказаться на уровне их глаз, и в голосе у него появилась осторожная мягкость человека, которому часто приходится объяснять подобное. – Вес у него какой, видите? Перекормленный кот. Прилично перекормленный. А кашель такой бывает от пары вещей. Иногда комок шерсти. А иногда. – Он чуть улыбнулся. – Иногда кот понимает, что после кашля что-то происходит. Кто-то прибегает. Кто-то достаёт вкусное. И начинает повторять. Они умнее, чем мы думаем. Особенно если их трое кормят, а они об этом не знают.
Он сказал это легко, без нажима, не зная, что говорит и в кого попадает.
Громовы молчали. Зинаида Павловна смотрела на кота. Лена смотрела на кота. Артём смотрел на кота. А кот лежал на столе, сытый, гладкий, и урчал, и совершенно не собирался кашлять.
– Так что вы его поменьше балуйте, – закончил доктор, выписывая что-то на бланке. – На троих если, то совсем чуть-чуть каждый. А лучше договоритесь, кто и сколько. Здоровый у вас кот. Хитрый только.
***
За приём заплатили молча.
Артём достал кошелёк раньше всех, и ни Зинаида Павловна, ни Лена не стали возражать, хотя обычно в этом доме любой счёт превращался в маленькое сражение, кто кому и сколько должен. Сейчас никто не считал. Артём отдал деньги, взял чек, и они вышли в февральский вечер втроём, неся завёрнутого в плед здоровущего кота.
У машины Зинаида Павловна остановилась.
– Это что же получается, – сказала она, ни к кому конкретно. – Это мы его втроём.
– Втроём, – подтвердил Артём.
– А он, значит, – Лена посмотрела на сверток в своих руках. Барсик высунул из пледа морду и зевнул, показав розовый язык. – А он, значит, нас всех.
Договаривать опять не стали. Но на этот раз пауза была другая. В ней не было льда. В ней что-то подрагивало, очень похожее на смех, который они разучились издавать и теперь не знали, можно ли снова.
Первой не выдержала Зинаида Павловна. Она фыркнула в воротник пальто, потом ещё раз, и наконец рассмеялась, как не смеялась полгода, тихо и трудно, будто разминая что-то заржавевшее.
– Артист, – выговорила она сквозь смех. – Ты глянь, артист какой. Заваливался ещё.
– И лапами сучил, – подхватил Артём, и у него тоже дёрнулись уголки рта.
– Мам, а помнишь, он на тебя посмотрел, и ты сказала, борется, – Лена прижала кота крепче, и засмеялась, и в смехе у неё дрогнуло что-то мокрое. – Борется он. За тунец он борется.
Они стояли у старой машины во дворе чужой уже лечебницы, под мокрым снегом, втроём, и смеялись над котом, который их провёл. И это было первое, что они за полгода сделали вместе.
– Замёрзли, – сказала наконец Зинаида Павловна, вытирая глаза. – Поехали домой. Только давайте уж теперь по-человечески. Кто кормит, кто сколько. А то он нас по миру пустит.
– И за стол сядем, – неожиданно для себя сказал Артём. – Один раз. Расписание ему составить.
Лена посмотрела на мужа, потом на мать, и кивнула.
В машине по дороге обратно говорили уже свободнее. Не обо всём, нет. О ремонте и о двери, закрытой полгода назад, ещё не было сказано ни слова, и это было впереди, и это было трудно. Но они говорили о коте, и через кота, незаметно для себя, друг с другом.
***
Дома Барсика выпустили из пледа на тот самый учрежденческий кафель.
Он прошёлся по кухне хозяйским шагом, обнюхал углы, проверил, всё ли на месте за время его отсутствия. Запрыгнул на табурет у батареи. Сел ровно, как на смотру, обвив хвостом лапы.
С табурета ему было хорошо видно всех троих. Они сидели за столом. За одним столом, чего не было давно. Перед ними лежал листок, и Зинаида Павловна что-то писала на нём, а Лена и Артём заглядывали через плечо и спорили, но спорили легко, без яда, как спорят люди, которым в общем-то не из-за чего ссориться.
Барсик смотрел на них и думал свою кошачью мысль, простую и ясную.
Мысль была такая. Утром приходила одна и давала тунца. После обеда приходила вторая и давала тунца. Ночью приходил третий и тоже давал тунца. Это было хорошо, это было правильно, это устраивало всех, и прежде всего его. Но в последнее время приходить стало хлопотно, нужно было ждать, напоминать, иногда кашлять. А сегодня случилось удобное. Все трое собрались в одном месте. И если они будут собираться в одном месте, тунца можно будет получать, не вставая с табурета.
Барсик зажмурился от удовольствия этой мысли.
За столом Зинаида Павловна дописала строчку и подняла голову.
– Так, – сказала она. – По чайной ложке. Утром я, в обед Лена, вечером Артём. И больше ни-ни. Согласны?
– Согласны, – сказали оба.
Кот на табурете приоткрыл один глаз. Расписание его, в общем, устраивало. Не идеально, тунца стало меньше. Но за всё в этом мире приходится чем-то платить, даже коту. Он повёл ухом, прислушался к трём голосам, наконец-то звучавшим в одной комнате и в один час, и решил, что это, пожалуй, того стоило.
В семье Громовых снова все друг с другом разговаривали, и только кот знал, чего ему это стоило.