Книжная аптека

Три одинаковые чашки стояли на кухонном столе донцами вверх, и это значило, что мать ждёт всех троих. За шесть лет субботних сумок Марта видела их на столе вместе раза четыре, не больше, и каждый раз после этого в семье что-нибудь менялось. Она опустила пакеты у порога, не разуваясь, и пересчитала. Три. Белые, с тонкой зелёной каёмкой по краю, у одной каёмка стёрлась почти начисто, и от этого чашка казалась старше сестёр, хотя все три жили в серванте с одного дня. – Мам, ты кого ждёшь? – Разувайся, – отозвалась Зинаида Матвеевна из комнаты...

Лист в клетку висел на дверце холодильника с марта, и держал его жёлтый магнитный цыплёнок, привезённый с моря в тот год, когда Наташа пошла в первый класс. Лист расчертили по линейке, ручкой, без единой помарки: понедельник, среда, пятница – Б. Вторник, четверг, суббота – И. Воскресенье – плита отдыхает. Кухня умещалась в шесть метров, и Инна знала её телом: полтора шага от мойки до плиты, поворот у холодильника, где бедро само уходит вбок, третья половица под линолеумом, которая охает, если наступить всей ступнёй...

Стол на кухне раскладывался пополам, и шов посередине был виден только при боковом свете, когда солнце ложилось на клеёнку почти плашмя. За два года Аркадий Ильич ни разу не поставил чашку за этот шов. Юля заметила это в апреле, на второе своё лето в доме, и потом уже не смогла развидеть. Свёкор приходил с огорода, снимал галоши у порога, ставил их носками к стене, ровно, как на витрине, и стучал костяшкой в дверной косяк. В собственный дом. В дом, который он строил сам, где каждая половица положена его руками, где на притолоке кладовки до сих пор карандашом отмечен рост Тимура в семь лет...

Голос в трубке был женский, и Ксения его не узнала. Дверь на площадку Глеб прикрыл неплотно, оставил щель в ладонь, и в эту щель вместе с подъездным холодом затекал разговор. Слов было не разобрать, оставалась одна форма: два голоса, его и чужой, и чужой смеялся. Ксения стояла в прихожей с очками в руке, за которыми и пришла, и не двигалась, потому что стоило переступить, и старая половица под ковром сказала бы всё за неё. – Да погоди ты, погоди, – говорил Глеб. – Не части. Я записываю. Он засмеялся...

У Родиона телефон после девяти вечера молчит. Это не запрет и не уговор, никто такого правила не объявлял, оно завелось само, как заводится в углу пыль. Мать звонит утром, до восьми, пока он не сел за руль. Или в середине дня, когда у него перерыв и слышно, как за спиной визжит пила. Вечером не звонит никогда. Ни в будни, ни на праздники, ни в тот раз, когда у неё в посёлке на двое суток погас свет и она сидела при лампе, а сказала об этом назавтра в обед, между делом, вместе с ценами на картошку...