Август 91-го пах полынью, немытыми ногами и тем специфическим предчувствием катастрофы, которое обычно приходит перед сменой погоды или сменой политического строя.
Мы сидели на веранде корпуса «Звездный». До конца смены оставалось семь часов. В лагере царила та самая липкая, звенящая тишина, которая бывает в больницах перед обходом или в аэропортах перед отменой всех рейсов. Дети, еще вчера планировавшие ночные «мазанья пастой» и рейды на кухню, теперь вели себя как приговоренные к условно-досрочному освобождению.
— Слышь, Илюх, - прошептал Петька. Он сидел на перилах, опасно свесившись в темноту. - А если завтра мы проснемся, а страны нет? Ну, типа, вообще?
— Страна не бородавка, - буркнул я, пытаясь распутать узел на кеде. - Просто так не отвалится.
Но я врал. В лагере все знали: где-то там, за забором из штакетника, телевизоры показывают бесконечные балеты, а взрослые о чем-то спорят так, что у них вздуваются вены на шее. Мы чувствовали этот гул, как чувствуют приближение грозы кошки. Наш лагерь был капсулой времени, которую завтра вскроют, и всё содержимое - нас, наших вожатых, наши пионерские галстуки, превращенные в банданы, - выплеснет в какой-то новый, незнакомый мир.
Вечером была дискотека. Диджей, парень с лицом глубоко несчастного экзистенциалиста, ставил «Наутилус». Мы танцевали «медляк». Я пригласил Ленку из третьего отряда. Она была воплощением всех моих несбыточных мечтаний: у неё были колени в ссадинах и взгляд человека, который уже всё понял про этот мир.
— Как думаешь, - сказала она, положив голову мне на плечо, - мы ещё увидимся? Или это всё?
— Это всё, - честно ответил я. - Завтра мы станем взрослыми. А взрослые не ездят в лагеря.
Мы молчали. От нас пахло дешевым одеколоном «Саша» и жженой травой. Вожатый Игорь - тот самый, который учил нас играть на гитаре так, чтобы струны кровоточили - стоял в стороне и курил, глядя на звезды. В его глазах читалась такая тоска, будто он точно знал, что завтрашнее утро принесет не просто отъезд домой, а конец света.
После отбоя мы, конечно, не уснули. Мы собрались в комнате у Петьки. У кого-то оказалась банка сгущенки - святой Грааль нашего детства. Мы ели её по очереди, облизывая пальцы, и молчали.
— Знаете, - вдруг сказал Петька, - а ведь у моего бати сегодня опять скандал с начальством. Говорит, завтра всё закроют. Завод, магазины, школу.
— У всех завтра всё закроют, - отрезал я.
В этом была правда. Мы чувствовали, как старая, привычная жизнь - с её линейками, дежурствами, сборами металлолома - скукоживается, как кожа на старой куртке. Мы были последним поколением, которое ещё успело поиграть в настоящих пионеров, прежде чем это стало считаться историческим анекдотом.
— А вы боитесь? - тихо спросила Ленка, сидевшая на кровати, поджав ноги.
— Чего? - спросил Петька.
— Что завтра не будет того, что было вчера.
Мы не знали, что ответить. Это было какое-то иррациональное чувство, похожее на страх перед экзаменом, на который ты не выучил ни одного билета. Мы знали, что завтра нас посадят в «Икарусы» и развезут по городам, где вместо лагерных костров нас ждут пустые холодильники и странные люди в телевизоре, называющие себя «демократами» или «гкчпистами» - мы тогда путали эти слова, как путают названия лекарств.
В три часа ночи я вышел на улицу. Воздух был холодным, предвещающим осень. У фонтана - того самого, где мы неделю назад выковыривали монетки - стоял Игорь. Он выглядел как персонаж из фильма, который заканчивается титрами в самый неподходящий момент.
— Спишь? - спросил он, не оборачиваясь.
— Нет.
— И я нет. Слушай, Илья. Запомни это состояние. Вот эту тишину. Завтра вы проснетесь, а мир будет другим. И вы будете другими. Не важно, кто победит и какая будет валюта. Главное - не забыть, что вы были здесь и что вы были… ну, типа, счастливы.
Он замолчал, затянулся, окурок упал в сухую траву.
— А что будет в стране? - я решился спросить.
— В стране? - он хмыкнул. - В стране будет много работы. И много свободы. А вот будет ли в ней место для таких, как мы… посмотрим.
В этот момент в глубине леса ухнула сова. Это прозвучало как сигнал к началу конца.
Утро началось не с горна. Горнист - пацан из пятого отряда, страдавший хроническим фарингитом - просто не вышел. Мы проснулись от тишины.
Мы вышли на линейку. Галстуки были убраны в сумки. Лагерь выглядел пустым, каким-то беззащитным, как дом, из которого хозяева вынесли мебель. Автобусы уже стояли у ворот, рыча двигателями, как огромные желтые звери.
Мы стояли в строю - последний раз. Игорь вышел к нам. Он не стал читать нотаций. Он просто сказал:
— Разъезжайтесь. И будьте людьми. Это самое сложное, поверьте.
Когда садились в автобус, я обернулся. Ленка махала мне рукой из окна соседнего «Икаруса». Я хотел что-то крикнуть, но голос пропал. Я вдруг понял: тот мальчик, который приехал сюда две недели назад, чтобы играть в футбол и воровать яблоки, остался здесь. Его не будет в завтрашней Москве. Там будет кто-то другой - парень, который должен будет научиться жить в стране, где вместо пионерских песен нужно учиться считать деньги и не попадаться под горячую руку истории.
Эпилог
Автобус тронулся. Ворота лагеря медленно закрылись, отрезая нас от нашего беззаботного прошлого. Мы ехали по шоссе, мимо полей, мимо деревень, мимо радиовышек, которые гудели в пустоту.
Я смотрел в окно и думал: «А что, если правда? Если завтра проснешься, а страны нет?»
И тут по радио, которое водитель включил на полную мощность, чтобы заглушить тоску, заиграло что-то тревожное, классическое. «Лебединое озеро».
Я посмотрел на Петьку. Он спал, уткнувшись носом в сумку. Он не знал, что через пару часов мир начнет рушиться. А может, он знал, но решил, что поспать - это лучший способ пережить конец света.
Я закрыл глаза. В моих ушах всё ещё звучал тот вальс, который мы танцевали на дискотеке. Мы были последними пионерами уходящей эпохи. Мы были детьми, у которых завтра отнимут детство и дадут взамен - свободу. И в тот момент я не знал, что с этой свободой делать, но знал одно: мы будем стараться быть людьми. Даже если мир вокруг начнет сходить с ума.
Мы ехали навстречу августу девяносто первого года. Мы ехали домой. Мы ехали в будущее, которое никто из нас не заказывал.