Глава 24
Вторая публикация вышла в среду. И в ней уже стояла фамилия.
Не «один из новых игроков». Не «по данным источников». Воронцов Глеб Николаевич, прямым текстом, с фотографией с отраслевого форума, где он стоял вполоборота рядом с Рэмом. Заголовок был сделан так, чтобы его прочитали даже те, кому не было дела до недвижимости: «Из бригады девяностых в белые инвесторы».
Глеб прочитал материал один раз, спокойно, до конца. Потом ещё раз, медленнее. Не потому, что искал что-то новое. Потому что искал чужую руку. Кто-то ведь подбирал эти слова, выстраивал порядок, решал, что поставить в начало, а что приберечь.
К полудню стало ясно, во что это обходится.
Рэм приехал в офис не один. С ним был финансовый директор новой структуры, бледный молодой человек, который последние дни выглядел так, будто не спал вовсе. Они разложили на столе сводки.
— Говори главное, — сказал Глеб.
Рэм не стал смягчать.
— Кластер на юго-западе встал. Якорный арендатор официально вышел из переговоров сегодня утром. За ним потянулись двое мелких. Без якоря объект теряет смысл, а мы уже вложились в реконструкцию. Банк по подмосковной площадке не просто вернул документы. Он закрыл линию. Совсем.
— Сумма?
Финдиректор назвал цифру.
В переговорной стало тихо. Цифра была такой, что её не закрыть распродажей пары объектов. Это была не пробоина. Это была дыра в днище.
— Дальше, — сказал Глеб.
— Дальше хуже, — продолжил Рэм. — Два инвестора, которые брали паузу, теперь не берут паузу. Они выходят. Один прямо написал, что не хочет «оставаться в проекте с репутационным шлейфом». Второй даже писать не стал.
— Производство?
— Мясное держится. Пока. Контракты с сетями живые, продукт реальный, придраться не к чему. Но если волна пойдёт дальше, и туда полезут.
Глеб смотрел на сводки и считал в уме. Не убытки. Время. Сколько у него осталось, прежде чем красивая белая конструкция, которую он строил больше года, развалится до основания.
— Сокращения? — спросил он.
Финдиректор сглотнул.
— По кластеру придётся. Строители, управляющие, часть офиса. Иначе мы им просто не сможем платить.
— Никаких «придётся». — Глеб посмотрел на него. — Сначала им объясняют по-человечески. Сначала им выплачивают всё. Потом отпускают. Не наоборот.
— Это деньги, которых у нас может не быть через месяц.
— Значит, найдём.
Рэм коротко выдохнул.
— Где?
— Это моя забота.
Финдиректор посмотрел на Рэма, тот кивнул, и молодой человек собрал бумаги и вышел. Когда дверь закрылась, Рэм сел напротив Глеба и заговорил тише.
— Я не буду снова говорить то что уже говорил. Ты не услышишь. Но я скажу другое. Так нас не дожимают за личную обиду. Так дожимают, когда хотят, чтобы человек упал совсем. До земли. Орлов хочет, чтобы ты ушёл от его дочери. А кто-то хочет, чтобы ты ушёл вообще.
Глеб поднял на него взгляд.
Эту мысль он держал в голове со вчерашнего вечера, с того звонка Артёма. Но услышать её вслух от Рэма было важно. Значит, не один он это чувствовал.
— Поэтому я еду к журналисту, — сказал Глеб.
———
Рэм решил, что ослышался.
— К Кареву? К человеку, который тебя сейчас публично потрошит? И что ты ему скажешь?
— То, что захочу, когда увижу его.
— Этот вопрос решается без встреч. У такого человека всегда есть либо цена, либо слабое место. Дай мне два дня.
— Нет. Потому что если я начну искать его цену и слабое место, я снова стану тем, про кого он пишет. А я хочу посмотреть на человека, который меня хоронит, и понять, кто вложил ему в руки лопату.
В дверях стоял Артём.
— Один не поедешь, — сказал он.
— Это журналист, а не стрелка за гаражами. Приду с человеком за спиной, он напишет про это завтра же. И будет прав.
Артём сжал челюсть, но спорить не стал.
— Тогда место выбери ты.
— Уже выбрал.
———
Они встретились в небольшой кофейне у Чистых прудов, в середине дня, когда там было мало народу.
Дмитрий Карев пришёл вовремя. Лет сорока, в неброской куртке, с рюкзаком, который поставил на пол у ноги. Не похожий ни на хищника, ни на торгаша. Скорее на человека, который много ходит, много слушает и мало кому верит. Он сел напротив, положил телефон экраном вверх на стол и сразу включил диктофон, не спрашивая.
— Так честнее, — сказал он. — Чтобы вы потом не говорили, что я переврал.
— Хорошо, — ответил Глеб.
Карев чуть удивился спокойному тону.
— Я, признаться, не ждал, что вы согласитесь. Обычно люди вашего, скажем так, профиля либо молчат через юристов, либо присылают других людей с другими разговорами.
— Я не присылаю других людей.
— Это я уже понял по тому, что вы пришли один. — Карев чуть склонил голову. — Зачем пришли?
Глеб не торопился с ответом. Заказал себе чёрный кофе, дождался, пока официантка отойдёт.
— Я не буду просить вас остановиться, — сказал он. — Не предложу денег. Не буду угрожать. Вы и так этого ждёте, и любое из этого только подтвердит то, что вы про меня написали.
— А что вы будете делать?
— Спрашивать.
Карев усмехнулся, но диктофон не выключил.
— Любопытно. Спрашивайте.
Глеб посмотрел ему в глаза.
— То, что вы написали в первом материале. Балашиха, Химки, охранная структура. Это работа. Чужая, аккуратная, собранная по архивам и старым делам. Так роют корпоративные службы безопасности. У человека, который это собирал, был доступ и был заказ.
Карев молчал. Лицо у него было непроницаемое, но он не возразил.
— А вот вторая часть, — продолжил Глеб, — другая. Имена, которых нет ни в каких архивах. Эпизоды, которые не доходили до дел. То, что мог знать только человек, который сам там был. В то время. Рядом.
В кофейне тихо звякнула посуда. Карев медленно провёл пальцем по краю чашки.
— Вы хотите, чтобы я назвал источники, — сказал он. — Я их не называю. Никогда.
— Мне не нужны имена. Мне нужно понять одну вещь. Вам это передали в две руки или в одну?
Карев впервые отвёл взгляд. Совсем ненадолго. Но Глеб это заметил.
— Я не прошу нарушать ваши правила. Я про ощущение. Вы давно в профессии и чувствуете, когда для вас собирают информацию по-настоящему, а когда несут готовое блюдо на тарелке.
Карев замолчал надолго.
Потом сказал, глядя в чашку:
— Знаете, что меня всегда бесило в этой работе? Когда тебя используют. Когда кажется, что ты охотник, а на самом деле ты собака, которой кинули след. Я двадцать лет рою сам. И мне очень не нравится, когда мне приносят материал, уже разложенный по полочкам. Особенно когда полочки слишком ровные.
Он поднял глаза.
— Я не скажу вам, кто. Но скажу так. Первая папка пришла оттуда, откуда вы и думаете. Сухо, по делу, без эмоций. А потом, когда я уже начал, появилось вторая папка. Не от тех же людей. Я это чувствую. Слишком хорошо знают то, чего в бумагах нет. И слишком торопят.
Глеб сидел неподвижно.
Вот оно. То, что он подозревал, теперь имело форму.
Орлов открыл дверь. А в эту дверь вошёл кто-то ещё.
— Спасибо, — сказал Глеб.
Карев чуть нахмурился.
— За что? Я вас не пожалел.
— И не надо. Вы сказали мне правду. Этого сейчас мало кто делает.
Он положил на стол деньги за два кофе, поднялся.
— Глеб Николаевич, — окликнул его Карев. — Я допишу эту историю. До конца. Это моя работа.
— Я знаю.
— И если окажется, что вы тот, кем я вас считаю, я напишу и это.
Глеб посмотрел на него сверху вниз. Без злости.
— А если окажется, что не совсем тот?
Карев впервые задумался.
— Тогда напишу и это тоже.
— Большего я и не прошу.
Он вышел. У Карева на столе остался работать диктофон, и журналист долго смотрел ему вслед, прежде чем выключить запись.
———
В тот же день Олег Ставрин зашёл к Сергею с неприятным лицом.
— Что-то странное происходит, — сказал он.
Сергей поднял глаза от бумаг.
— Что?
— По Воронцову. Часть того, что сейчас идёт в прессу, мы не давали.
Сергей отложил ручку.
— Поясни.
Олег открыл блокнот.
— То, что мы собрали и аккуратно передали, лежит в одной плоскости. Документы, связи, структура девяностых. Это вышло, как и планировалось. Но в материалах появились детали, которых не было в нашей папке. Конкретные эпизоды. Имена людей, которых даже я нашёл с трудом. Кто-то кормит ту же тему параллельно с нами. И торопит её сильнее, чем мы.
Сергей молчал.
В памяти всплыли слова Серова. «Смотри, чтобы она не пригодилась не тем людям. На запах сбегаются крысы».
— Кто? — спросил Сергей.
— Пока не знаю. Но это не журналистская инициатива. Кареву подкидывают. И подкидывает человек из той же среды, из которой вышел Воронцов.
Сергей встал, прошёлся по кабинету.
Ему это не понравилось сразу и по-настоящему. Не из жалости к Воронцову. По другой причине, которую он, человек дела, понял мгновенно. Он начал войну, чтобы убрать чужого мужчину от своей дочери. А войну, оказывается, уже ведёт не он один. К его огню кто-то подносит свой керосин. И этот кто-то преследует не его цели.
— Узнай, — сказал Сергей. — Кто ещё в этом. Тихо.
— Это значит, что мы притормаживаем передачу информации от нас?
Сергей остановился.
Олег смотрел на него спокойно, без нажима, но Сергей знал: за этим спокойствием стоит давний вопрос, который Ставрин задавал ему уже не раз.
— Нет, — сказал Сергей. — Не притормаживаем. Но я хочу знать, в чьей компании я воюю.
Олег кивнул и вышел. А Сергей остался стоять посреди кабинета с неприятным ощущением, что война, которую он считал своей, давно перестала быть только его.
———
Лом и Седой встретились вечером, за городом, в банном комплексе, где у Седого был свой угол и куда не входили посторонние.
Седой был старше Лома лет на пятнадцать. Седой, сухой, с тяжёлыми веками и тихим голосом, он не повышал тон никогда, потому что давно привык, что его и так слушают. Он сидел в кресле, в халате, с чаем, и казался уставшим стариком. Только глаза выдавали другое.
— Рассказывай, — сказал он.
Лом рассказал. Про статьи, про Орлова, про дочку, про то, как зашатался бизнес Молота.
Седой слушал, не перебивая.
— Я помню этого мальчика, — сказал он, когда Лом закончил. — Молот. Злой был. Упрямый. Из тех, кто доводит до конца. Таких мало.
— Был наш. А потом ушёл в белые. Всех от себя отодвинул.
— Ушёл. — Седой отпил чаю. — Все хотят уйти, Валера. Все хотят, чтобы их прошлое осталось в прошлом, а они сидели в чистых кабинетах и забыли, кто им помог встать на ноги. Так не бывает.
— Я подкинул журналисту кое-что из старого. То, чего у орловских нет. Чтобы быстрее тонул.
Седой чуть прищурился.
— Зачем тебе, чтобы он утонул совсем?
Лом подался вперёд.
— А затем. Когда у него не останется его белой компании, ему одна дорога. К нам. И тогда он придёт. Потому что больше идти будет некуда. И вот тогда мы вспомним, кто кого отодвинул.
Седой долго смотрел на него.
— Жадность это, Валера. Или обида. С обидой дела не делают.
— Это не обида. Это расчёт.
Седой поставил чашку.
— Тогда слушай, как делается расчёт. Топить совсем не надо. Тонущий человек дёргается и тянет за собой всех вокруг. Орлов сам прекрасно топит. Пусть топит. Наше дело подождать, пока Молот окажется на дне, и быть единственными, кто протянет руку. С условиями. А не добивать вместе с толпой.
Лом помолчал.
— А если он руку не возьмёт?
Седой усмехнулся. Тихо, без веселья.
— Возьмёт. У него теперь есть то, чего раньше не было.
— Что?
— Женщина. Тот, у кого есть женщина, всегда в конце берёт руку. Любую.
———
Глеб вернулся в офис к вечеру.
Артём ждал его. Услышав про разговор с Каревым, он не перебивал. Только когда Глеб дошёл до информации из других рук, до того, что журналисту подкидывают параллельно, Артём медленно сел.
— Значит, я не зря вчера занервничал, — сказал он.
— Не зря.
— Лом.
— Возможно, не он один. За ним кто-то стоит. Карев сказал: знают то, чего нет в бумагах. Лом мелкий для такого размаха.
Артём провёл рукой по лицу.
— Седой.
Глеб не ответил. Имя само повисло в воздухе, и оба понимали, что оно значит. Орлов воевал по правилам делового мира, пусть жёстким, но правилам. У Седого правил не было. Был расчёт, терпение и память на старые обиды.
— Что будем делать? — спросил Артём.
— Пока то же. Держать людей, тушить, не отвечать грязью.
— А с этими?
Глеб подошёл к окну. Город внизу зажигал огни.
— С этими я разберусь сам. Когда увижу, чего они хотят. А они захотят. Скоро.
Телефон в кармане завибрировал. Алиса.
— Да, — сказал он, и голос сразу стал другим.
— Ты где? — спросила она.
— В офисе. Скоро домой.
Несколько секунд она молчала.
— Мне сегодня позвонила одна знакомая, — сказала Алиса наконец. — Спросила, правда ли, что я встречаюсь с человеком из криминала. Сказала это так, как говорят, когда хотят не помочь, а посмотреть на реакцию.
Глеб закрыл глаза.
— Что ты ответила?
— Что это не её дело. — Алиса помолчала. — Но дело не в ней, Глеб. Дело в том, что это уже расползлось. Среди людей. Среди тех, кто меня знает.
— Я знаю.
— Знаешь и сидишь спокойно.
— Я не спокоен. Я просто не показываю этого.
Она тихо выдохнула на том конце.
— Приезжай. Не сиди там до ночи.
— Уже еду.
Он положил трубку. Артём смотрел на него.
— Она держится? — спросил Артём.
— Держится. Но её уже задевает. Не бизнес. Имя.
— Это и есть их цель. Чтобы задело тех, кто рядом с тобой. Когда задевает близких, человек делает глупости.
Глеб надел пальто.
— Я знаю, чего они ждут.
— И?
Он остановился у двери.
— И не дам им этого. Пока смогу.
Артём посмотрел на него внимательно.
— А когда не сможешь?
Глеб не ответил.
Потому что ответа у него не было. Он спустился вниз, сел в машину и поехал к Алисе через вечерний город, в котором где-то, в банном комплексе, старый человек в халате уже сказал спокойно и точно: возьмёт руку. Любую.
И самым страшным было то, что Седой, скорее всего, не ошибался.