Петя почти не появлялся дома. Бабушки, как опытные диспетчеры, распределили его время между собой. Он ночевал то у Людмилы Сергеевны, то у Клавдии Матвеевны, и когда видел отца, говорил тихо:
— Папуля, ты приходи, я буду ждать, но без сестры.
Иван Павлович приходил домой всё реже, а потом ушел окончательно.
Он собрал чемодан, старый, дерматиновый, с оторванной ручкой, положил туда две смены белья, любимый том Чехова и фотографию Пети, где тот стоял на фоне глобуса. Фотографию Аглаи он не взял, даже не посмотрел на неё, когда проходил мимо детской.
Серафима стояла в коридоре, не плакала. Она смотрела на него с такой ледяной ненавистью, что на стенах, казалось, выступил иней.
— Предатель, ты бросаешь больного ребенка, бросаешь меня. Ты ни -что -жес -тво.
— Серафима, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я буду платить алименты на тебя, на Аглаю, на Петю. Всё, что положено. Деньги будут приходить вовремя.
— Деньги? — закричала она. — Ты думаешь, я возьму твои грязные деньги?
— Возьмешь, — спокойно ответил он. — Потому что Аглае нужны лекарства, а тебе еда.
Он ушел.
Соседи осуждали. Это был всеобщий хор праведного гнева. Анна Павловна из тридцать второй квартиры, которая сама не говорила со своим мужем двадцать лет, но гордилась этим, качала головой:
— Бросил жену с ребенком-инвалидом, это же низость!
Дядя Коля из лифта, который выпивал каждую пятницу и бил посуду, но не уходил из дома, поддакивал:
— Не мужик. Женщина должна чуять, что за ней стена.
Даже собственная мать, Людмила Сергеевна, позвонила и сказала сухо:
— Иван, опомнись. Мы с Клавдией, конечно, не восторге от Аглаи, но бросать семью... Это не порядочно.
— Мама, — ответил он, — если я останусь, я либо тронусь умом, либо совершу преступление.
Мать вздохнула и положила трубку.
Иван Павлович не чувствовал раскаяния. И с теми, кто перестал с ним общаться, он сам не разговаривал, почему-то его это не трогало. Он шел по улице, замечая, как пахнет весной, как на ветках набухают почки, и впервые за три года ему хотелось жить. Не существовать, не выживать, а именно жить.
Он переехал в маленькую комнату в коммуналке, которую снял. Елена Сергеевна, тихая бухгалтерша, приносила ему суп в термосе, наводила порядок. Она не задавала вопросов, просто была рядом.
Он переехал к ней через месяц.
— Ты будешь счастлива? — спросил он её, глядя на её спокойные глаза.
— Я уже счастлива, Иван.
А Серафима Петровна, узнав о его новой даме, устроила скандал. Она звонила ему на работу, кричала в трубку так, что коллеги вздрагивали. Она требовала денег, проклинала его.
Иван Павлович подал на развод.
— Ты слышал, — говорил он адвокату, маленькому суетливому человеку в очках, — я плачу алименты на детей, на жену. Я всё делаю по закону.
— По закону, — кивал адвокат, — но, по совести, Иван Павлович, по совести...
— По совести я уже всё выплатил, тремя годами бессонных ночей и 25 потерянными килограммами.
Суд был назначен на среду.
Иван Павлович пришел в зал заседаний в костюме, который Елена Сергеевна выгладила. Он ждал, приготовил бумаги, но Серафима не пришла.
Судья, мужчина с лицом уставшего следователя, посмотрел на пустующий стул и сказал:
— Гражданка Звягинцева не явилась. Извещена надлежащим образом. Переносим.
Заседания переносили несколько раз, но все же брак расторгли.
Он вышел из здания суда, вдохнул воздух, пахнущий бензином и пылью, и почувствовал, что ничего не изменилось: небо было таким же серым, асфальт — таким же горячим, но на душе было удивительно легко.
Он решил, что теперь начнется новая жизнь. Он купит Елене Сергеевне кольцо с маленьким камешком, они поедут на море, будут спать по 12 часов. Он будет тихо разговаривать и пить чай с лимоном. Петьку, может, с собой и возьмут, Елена Сергеевна уже предлагала.
Он сел в троллейбус, достал из кармана расчёску, привел в порядок волосы. В зеркальце он увидел свое отражение: помолодевшее, улыбающееся.
- Иван, — сказал он себе мысленно, — ты всё сделал правильно, ты не зверь, а просто человек, который не хочет приносить свою жизнь в жертву.
Он решил заехать на работу, сдать отчёт, а потом поехать домой, к Елене, к тишине.
Но телефон зазвонил.
Номер был незнакомый, Иван Павлович нахмурился, но ответил. Звонил Петя.
— Папа, — голос Пети был странным, каким-то... ошарашенным, как у человека, который только что увидел, как летает корова.
— Петя, что случилось? — спросил Звягинцев, сжимая трубку. — Тебя обидели? Бабушка заболела?
— Папа, у мамы девочка родилась.
Иван Павлович не понял. В его голове, как в старой киноплёнке, заело кадр.
— Какая девочка? — переспросил он. — Петя, ты о чём?
— Папа, — повторил Петя, и голос его дрогнул, — у моей мамы девочка родилась сегодня утром. Она мне позвонила и сказала: «Петя, у тебя вторая сестра».
Иван Павлович Звягинцев выпустил телефон из рук. Аппарат с глухим стуком упал на пол троллейбуса, и какой-то пассажир в шляпе невольно оглянулся.
В голове у Ивана Павловича зашумело. И тут его осенило. Медленно, с холодным ужасом, как осень наступает на лето.
Маленькая девочка, которая сегодня утром появилась на свет в роддоме... будет записана, как его дочь.
Звягинцеву стало душно. Он схватился за поручень, чувствуя, как мир вокруг теряет краски и превращается в черно-белый негатив.
— Папа, — донеслось из трубки, которую кто-то из сочувствующих поднял и приложил к его уху, — ты слышишь меня? Папа! Что мне делать?
Иван Павлович открыл рот, но не смог произнести ни слова.
Он смотрел в окно троллейбуса, за которым проплывали дома, деревья и люди, и вдруг понял, что его новая жизнь, его тихая бухгалтерша, его надежда на покой — всё это висит на волоске.
Потому что если ребенок родился в браке, даже в только что расторгнутом, отцом по закону считается он.
Иван Павлович Звягинцев, бывший муж, отец еще одного ребенка, которого он не планировал и не хотел, да и не понимал, как он мог появиться у его бывшей жены.
Третий ребенок.
Но самое главное — ОТКУДА?
Звягинцев зажмурился и попытался вспомнить, когда в последний раз он прикасался к Серафиме Петровне не как к предмету мебели, а как к женщине. Вспоминалось с трудом. Кажется, это было до Аглаи. Аглая родилась, и Серафима превратилась в ухаживающую мать. Она не брила ноги, не красила губы, спала в одном халате с засаленным воротом и, главное, спала с Аглаей.
— Она не даёт мне покоя, — жаловалась Серафима. — Если я кладу её в кроватку, она кричит. Если я не кладу, она всё равно кричит, но если я лежу рядом, она кричит чуть тише.
Иван Павлович с рождения дочки спал на диване в гостиной. Мысль о том, что его супруга могла завести роман, будучи в таком состоянии, казалась ему дикой. Где? Когда? На фоне Аглаиного крика разве можно думать об этом?
Он набрал номер бывшей жены. Трубку взяла сама Серафима, голос её был уставшим, но в нём проскальзывали странные нотки торжества.
— Иван, — сказала она. — Ты звонишь поздравить?
— Серафима, — выдохнул он, стараясь сохранить самообладание, — объясни мне, ради бога, откуда взялся ребенок?
— Мне рассказать тебе, откуда дети берутся? Тебе. отцу двоих детей?
— Но я не отец, — почти закричал он.
Серафима отключила вызов. Иван Павлович стоял и смотрел на погасший телефон. Елена Сергеевна подняла на него свои спокойные глаза.
— Ну что? — спросила она.
— Елена, — сказал он, падая на стул, — у меня ещё одна дочь. Только она не моя я давно с Серафимой ни бум-бум.
Елена Сергеевна отложила вязание и усмехнулась странно, не зло, не саркастично, а так, как будто она знала что-то, чего не знал он.
— Иван, ты уверен, что эта девочка от другого?
- Уверен.
Она замолчала, снова взяла спицы и добавила:
— Всякое бывает.
Он просто кивнул.
Ночь прошла беспокойно. Елена Сергеевна спала спокойно, как младенец, а Иван Павлович ворочался и думал о том, как же так вышло, что, пока он пахал на работе, Серафима умудрилась завести третьего ребёнка.
Он заснул под утро, когда за окном начали чирикать воробьи.
А через день раздался звонок.
Иван Павлович сидел на работе, когда трубка на столе заверещала. Номер был незнакомый.
— Алло, — ответил он рассеянно.
— Иван, это Колька, — раздался в трубке голос, который он узнал не сразу. — Колька Соколов. Помнишь, мы вместе учились?
Звягинцев нахмурился. Соколов был его однокурсником, но они почти не общались последние лет десять. Жил где-то на окраине, работал то ли инженером, то ли ещё кем-то.
— Колька, привет, — сказал Иван сдержанно. — Слушай, я сейчас занят, ты по делу?
— Да так, — ответил Колька с каким-то странным смешком. — Решил позвонить, спросить, как жизнь. Я, кстати, уезжаю, по контракту. Надолго, может, не вернусь. Хотел тебя попросить...
— О чём?
— Ну, ты же всё ещё с Серафимой связан, через Петьку... Присмотри за ней, а? Чтобы не пропала. У неё же теперь маленькая, сама не справится. И Аглая эта... Ну, ты понимаешь.
Иван Павлович выпрямился. Слова Соколова упали в его мозг, как капли серной кислоты.
— Колька, — медленно произнёс он, — при чём тут Серафима? Вы что, знакомы?
В трубке повисла пауза. Колька замялся, закашлялся, а потом выдал:
— Ну, мы немного общались, пока ты был занят. Я как-то ей помог с документами. Ну, а потом... закрутилось.
Иван Павлович закрыл глаза. Картинка сложилась. Пока он, сломленный и уставший, спал на диване у родителей, Серафиму навещал Колька Соколов, который и был отцом новорождённой девочки.
— Ты уезжаешь, — сказал Иван, — и просишь меня присмотреть за твоей дочкой? За моей бывшей женой, которая, пока я работал на износ, крутила с тобой роман?
— Иван, ты пойми, — затараторил Соколов, — я не хотел, так вышло! Она сама пришла, говорила, что ты её не понимаешь, что она страдает, а я пожалел. Ты же знаешь, я добрый!
— Добрый, — повторил Иван Павлович с ледяной усмешкой. — Очень добрый. Ты настолько добрый, что уезжаешь по контракту, оставляя ей ребёнка, которого она запишет на меня. Умно, хитро. Молодец.
Соколов что-то лепетал в трубку, оправдывался, но Иван Павлович уже не слушал. Он положил трубку и уставился в стену.
Большое спасибо за донат . Кто послал, не видно, но приятно