Сначала этот варакушка меня рассмешил. Все птицы от жары попрятались в гущу кустарника. А он, наоборот, выскользнул наружу – как чертик из табакерки.
Уселся на ветке, словно взялся позировать. Но модель из него была никудышная, потому что не смог выбрать себе выигрышное место в пейзаже: под ним наливались на ветке пара июньских яблок. И мизансцена походила на то, будто варакушка насиживает яблоки. Мне бы сменить ракурс, но резкое движение вспугнуло бы птицу. Так я и отщелкивал кадр за кадром: варакушка, насиживающий… плоды. И посмеивался.
Каким-то чутьем он почувствовал эту насмешку. Оставил свой неловкий насест с яблоками. И перелетел поближе ко мне. Мускулистыми ногами принял упор на ветке и вдруг запел.
Его рулады были так прозрачно-хрустальны (походили на журчание губерлинского переката), что теперь сравнивать его с чертиком было бы глупо. Конечно, это был ангелок. Ангелок в ярко-синей хламиде, сбившейся на грудь. Он пел славу вечерне-знойной небесной лазури, опадающей пышности белых облаков, синему июньскому вечеру, перебившему своим тоном все остальные цвета, даже упругую зелень, неделю выдерживаемую в дождях… И, конечно, славу своим смешным недозрелым яблокам, поспешно оставленным ради искусства.
А я порадовался сам за себя, что не поддался лени и соблазну отменить велопрогулку из-за жары, что выехал к границе кустарников и степи, что услышал сегодня варакушку. Любой день, пронизанный песней варакушки, прожит не зря.