Когда Лена в шесть утра моет плинтус зубной щёткой, хорошего не жди.
Я лежу на подоконнике и наблюдаю, как она ползает по коридору с тряпкой, бормоча под нос «а вдруг заглянет под диван». Под диваном лежит засохший кусок сосиски, который я приберегаю на чёрный день. Если Лена это найдёт, чёрный день настанет прямо сегодня.
Манго на холодильнике следит за уборкой с видом верховного судьи.
— К нам едет ревизор! — кричит он.
- •••
- Для тех, кто тут впервые: я — Кокос, белый кот, волею судеб оказавшийся на помойке и реабилитированный Леной, у которой я теперь живу. С нами ещё вредный попугай Манго. Если вы читаете это впервые — рекомендую начать с первой части, но в целом разберётесь и так, я одинаково хорош везде.
- •••
— Мама приезжает. — докладывает мне Лена, как будто я местный министр иностранных дел. — Ты, пожалуйста, веди себя хорошо.
Я и так образец добродетели. Просто у добродетели специфическое чувство юмора.
***
Бабушка — так я её мысленно называю, хоть она мне не бабушка, а просто женщина с тяжёлой сумкой и тяжёлым взглядом — заходит в квартиру и первым делом спрашивает:
— А почему у вас шерсть на ковре?
Сразу ясно: будет война, и я в ней трофей, который собираются выбросить за борт.
— Потому что Кокос... – начинает Лена виноватым голосом.
— Да ты писала. Я думала, ты пошутила. Коты – это шерстяные крысы, Лена.
Манго оживляется на этих словах и решает представиться лично, спускаясь на спинку кресла:
— Дурак!
Бабушка вздрагивает.
— А тебя пора на суп пустить.
Тут соглашусь.
— У тебя тут зверинец, а не квартира, — констатирует бабушка и продолжает ревизию.
***
За ужином — а готовит, разумеется, бабушка, потому что «ты, Лена, до сих пор готовишь, как студентка-вечерница» — разговор плавно сворачивает на больную тему.
— А Стасик-то как? Зашёл бы он, посидели бы вместе по–дружески.
— Мам, мне такие друзья не нужны. Мы расстались, финита.
— Из-за чего расстались, я вижу, — бабушка тычет в мою сторону вилкой с кусочком котлеты. Я смотрю на котлету, как смотрел Магеллан на неоткрытые континенты.
— Из-за его измены, мам.
— Ну, мужики, они такие. А ты бы потерпела, глядишь, перебесился бы.
Я роняю с подоконника баночку витаминов специально, чтобы сменить тему разговора на себя, любимого. Не помогает. Бабушка смотрит на меня так, будто я и есть та самая измена, материализовавшаяся в виде кота.
Манго с холодильника комментирует с тактом дипломата:
— Инфаркт Миокарда! Вот такой рубец!
Тогда я не был уверен, что это значит. Оказывается, у нашего Манго пророческий дар.
***
На следующий день бабушка решает, что раз дочь сама не образумит мужа, придётся ей. Я узнаю об этом проверенным методом – подслушиваю телефонные разговоры.
— Стасик, солнышко, приезжай вечером, я твой свитер нашла, забыл, наверное... Лена? Лена на смене будет... ну, заодно поужинаем, я мантов налепила.
Ну конечно. Я лично присутствовал при великом исходе вещей Стаса с балкона. Свитеров не осталось ни одного, даже запах одеколона, от которого меня тошнит даже в воспоминаниях, Лена уничтожила каким-то ядерным медицинским дезсредством.
Бабушка весь день колдует на кухне. Пахнет так, будто к нам приедет не Стас, а министр культуры с проверкой. Лена приходит с дежурства, видит размах, и хмурится.
Я ободрал дверной косяк, хотел предупредить её, показать, откуда готовится нападение, но она только шикнула на меня. Ну, я особо и не рассчитывал на понимание, то что она не шибко умная, я уже заметил. Попробовать стоило.
В семь часов в дверь звонят.
***
Стас-собачник, увидев Лену, покраснел. Если бы Лена выбирала ему имя на свой манер, ему бы подошло Питахайя.
— Я это... за свитером.
— Заходи, заходи, — бабушка тащит его в квартиру за руку.
Я смотрю на Стаса снизу вверх с выражением, которое у людей называют «немой укор», а у котов называется «обычная кошачья морда». Он меня не замечает — занят тем, что разувается.
Кроссовки новые купил, беленькие совсем, как я. Поставил их рядком у входа, как два маленьких наглых айсберга.
Я смотрю на кроссовки. Кроссовки смотрят на меня. Это судьба, не иначе.
***
За ужином бабушка щебечет, подкладывает Стасу манты, рассказывает, какая Лена «вспыльчивая» и «вся в отца». Лена сидит белая, как я, и молчит. Я тоже молчу — мне нужна сосредоточенность для дела, которое я задумал.
Наконец, тихонько, на мягких лапах, я иду в прихожую, и делаю то, что должен. Прямо в правый кроссовок.
Оттуда я пошел в комнату, на своё место на диване, с которого просматривается вход в квартиру. Тем более, что моя мурчалка сама предательски включилась, я пока не разобрался, как она работает, и выдавать мне себя раньше времени нельзя.
Наконец манты кончились, и бабушка пошла провожать Стаса.
— Ой! — кричит она из коридора голосом, каким обычно объявляют пожар. — Лена, посмотри, что твой кот наделал!
Немая сцена. Стас позеленел. Теперь ему пойдёт имя Фейхоа.
— ЭТА КРЫСА! — рычит бабушка, несясь через квартиру с кроссовком в вытянутой руке, как с гранатой без кольца. — Лена, он испортил человеку обувь!
— Это разве человек, — возразила Лена.
Стас уходит, позорно обув опоганенные кросовки, и не дожидаясь свитера, которого, как мы помним, и не было.
— Козёл! — констатирует попугай в пустоту.
Лучшая реплика вечера. Аплодирую всеми четырьмя лапами.
***
Бабушка не на шутку взбешена. Хватает меня за шкирку безо всякого уважения к личным кошачьим границам, и тащит на балкон.
— Посиди тут, безобразник, подумай о содеянном.
Я сижу на балконе среди трёх дохлых кактусов и смотрю на закат, как изгнанный король. Думать о содеянном я, разумеется, не буду — буду думать о том, как было приятно ощущение тёплого кроссовка под лапой. Это, без лишней скромности, было искусство.
Из кухни доносится скандал. Слов не разобрать, но интонации знакомые — Лена на повышенных, бабушка на ещё более повышенных. Что-то про «всю жизнь любила своего Стасика больше родной дочери», что-то про «кому ты будешь нужна со своим котом», что-то с грохотом упавшей кастрюли.
Через двадцать минут дверь балкона открывается. Лена, заплаканная, забирает меня на руки.
— Прости, солнышко моё. Она не имела права.
Я тычусь носом ей в подбородок. Это максимум сочувствия, который я готов выдать за один вечер — лимит исчерпан кроссовками.
Бабушка фыркает и отводит взгляд.
Все расходятся спать в тишине, которая тяжелее любого крика.
***
Ночью я не сплю. У котов вообще со сном сложные отношения, но в эту ночь дело не в привычке.
Я лежу на кровати у Лены в ногах и чувствую: что-то не так – на уровне, для которого у людей слов нет, а у котов есть, но мы их не выдаём, это профессиональная тайна.
Дверь в комнату бабушки не заперта.
Она лежит на спине, дыхание неровное, рваное, как будто она забыла, как это делается. Лицо в темноте бледно светится.
Я молниеносно запрыгнул ей на грудь и начал топтаться, как будто разминаю тесто. Лапы — туда-сюда, туда-сюда, с нажимом, насколько хватает веса в пяти с половиной килограммах кота.
— Кх... кыш... — бабушка пытается меня прогнать слабой рукой, но я топчусь, как совесть. Не уйду.
Через минуту дыхание чуть выравнивается. Ещё через минуту бабушка открывает глаза, смотрит на меня мутным взглядом, будто увидела привидение в шерсти.
Этого мало. Я спрыгиваю и бегу в спальню Лены, ору так, что Манго на кухне просыпается и спросонья выдаёт автоматическое:
— Дурак!
Кто бы говорил.
Лена вскакивает мгновенно — медицинская привычка реагировать на крик в три часа ночи. Бежит за мной в комнату матери и видит её испуганный вид.
— Мам?! Мам, что с тобой?!
— Сердце... прихватило... вот этот... — бабушка слабо показывает на меня пальцем, — этот зверь меня хотел добить...
— Это он тебя спасал, мам! — Лена уже звонит в скорую, прижимая телефон плечом к уху, второй рукой щупает у матери пульс. — Коты чувствуют, когда плохо. Слышишь? Скорую вызываю, лежи, не двигайся.
***
Дальше — суета, мигалки за окном, фельдшеры с чемоданчиком, бабушку увозят в стационар, Лена едет с ней. Я остаюсь в комнате один, выполнив свою работу с тем же достоинством, с каким несколько часов назад выполнял другую — с кроссовками. Профессионал одинаково хорош в разных жанрах.
Манго на рассвете подлетает ко мне, садится рядом — неожиданно тихо для существа, чей словарный запас на восемьдесят процентов состоит из слова «дурак».
— Инфаркт Миокарда, — говорит он. – Вот такой рубец.
Он чертовски прав, что бы это ни значило.
***
Бабушку отпускают через два дня, но кладут на плановое обследование, говорят, «нашли вовремя, ещё немного — и кто знает» (я знаю). Лена возвращается домой бледная, но какая-то освободившаяся, будто из неё вынули гвоздь, который торчал годами.
Бабушка приезжает забрать вещи перед госпитализацией. Подходит ко мне.
— Ты, значит, правда меня спас. Врач сказал, коты знают какие-то точки на груди.
Я не отвечаю. Достоинство не позволяет комментировать очевидное.
— Прости меня, — говорит она тихо.
И с непривычки неуклюже гладит меня по голове. Я дозволяю. Один раз можно.
— Лена, — говорит она в дверях, — ты ему купи вкусняшку от меня, скажи сколько надо, я переведу.
Манго на холодильнике, как всегда, не может смолчать:
— Малышка, пока!
Бабушка вздрагивает, но в этот раз — смеётся.
Дверь закрывается. Лена садится на пол рядом со мной, обнимает, шепчет «Реаниматолог пушистый».
Мурчалка включилась на всю мощь. Что ж, Стас снова побеждён, бабушка укрощена, попугай всё ещё не в супе.
Исключая последний пункт, прекрасно провели время.
🩷 Ваш лайк вдохновит меня на новую историю!
Читайте также: