Глава 6
В пустом холодном помещении изо рта шёл пар. Михаил мерил рулеткой стену и записывал цифры карандашом прямо на штукатурке: блокнот он забыл дома, а ехать за ним через весь город по такому морозу не хотелось.
За окном стоял февраль. В комнате было ненамного теплее, чем на улице. Батареи едва дышали, Михаил работал в куртке, дул на пальцы и снова брался за рулетку.
Это был его первый заказ. Свой. Не холдинговый, где приходишь к девяти и уходишь в шесть, а свой, от первого замера до последней банки краски.
Помещение на первом этаже старой хрущёвки раньше занимал магазинчик с разливным пивом. Теперь Лариса Степановна, грузная женщина с усталыми глазами и тремя телефонами в сумке, собиралась открыть здесь домашний детский сад на двенадцать малышей. Подряд взял Борис Наумович. А кусок поменьше, отделку, полы и покраску, отдал Михаилу.
— Бери, — сказал тогда Борис. — Только запомни сразу одно. Тут дети ползать будут. Стели так, будто свой ребёнок по этому полу пойдёт.
— Сделаю, — ответил Михаил.
— Ничего ты пока не сделаешь. — Борис усмехнулся в седые усы. — Понимать начнёшь по дороге.
Из холдинга Власова Михаил ушёл две недели назад. Пропуск с его фотографией и синим логотипом «Власов-Девелопмент» так и лежал дома, в ящике стола. Выбросить рука не поднималась. Носить с собой — тем более. Михаил просто задвинул ящик и больше его не открывал.
Денег не было совсем. Расчёт за два месяца ушёл на инструмент и на первую партию материала. Если он сделает садик хорошо и в срок, Борис обещал свести его с людьми, у которых заказы расписаны на год вперёд. Если завалит, останется парень с рулеткой и долгом перед Ларисой Степановной.
Михаил дописал последнюю цифру на штукатурке, отступил на шаг и посмотрел на голые стены. Семьдесят два квадрата. Через месяц тут должно быть тепло, светло и тихо.
«Моему ребенку здесь было бы хорошо», — подумал он и сам не заметил, что повторил слова Бориса.
***
Гена приехал в тот же день, ближе к обеду, на чистой белой «Тойоте», которая среди заметённых дворов смотрелась как из другой жизни. Поставщик напольных покрытий, свой человек у Бориса, телефон дал тоже Борис. Гена вошёл, не вынимая рук из карманов дублёнки, оглядел помещение одним долгим взглядом и присвистнул.
— Под садик, что ли?
— Под садик, — кивнул Михаил.
— Понятно. Значит, по уму нужен коммерческий, противоскользящий, с сертификатом. — Гена потёр большим пальцем об указательный. — Деньги, Миша, деньги.
Он раскрыл планшет с образцами и стал быстро листать. На детский линолеум, тот самый, что положен в дошкольное учреждение, выходило восемьсот рублей за квадрат. На семьдесят два квадрата получалась сумма, от которой у Михаила внутри всё подобралось.
— Это с укладкой?
— Это материал. Голый. — Гена захлопнул планшет. — Но ты же не дурак, я вижу. Давай по-взрослому.
И рассказал, как по-взрослому. Берётся обычный бытовой линолеум, рублей по триста за квадрат, на вид от детского не отличишь, разве что специалист пощупает. Сертификат на коммерческий он, Гена, привезёт настоящий, с печатью, не подкопаешься. Заказчица платит за хороший, кладётся подешевле, разницу пополам. Тысяч тридцать пять на ровном месте, если без жадности.
— Тридцать пять, — повторил Гена и сел на подоконник. — Тебе сейчас эти деньги не лишние. Я же вижу, ты на нуле.
Михаил молчал. Эти деньги были его инструмент. Это была подушка на чёрный день, которого у него не было, но который точно придёт. Это был месяц, когда не надо считать в магазине каждую сотню.
— А разница в чём вообще? — спросил он, и сам услышал, что спрашивает не то.
— Да ни в чём! — обрадовался Гена. — Ходить будут, не провалятся. Я так полгорода стелю. И в офисы, и в кафешки, и в садики ваши. Все живы, Миша. Все довольны.
Гена слез с подоконника, отряхнул дублёнку и пошёл к двери. У порога обернулся.
— Ты подумай. Не горит. Завтра скажешь. — Он кивнул на голый пол. — Но если по-честному стелить, ты на этом садике не заработаешь ничего. Голый ноль. Так, ради опыта поработаешь.
Дверь за ним закрылась. Михаил остался один в холодном помещении, с рулеткой в руке и с цифрой в голове, которая не хотела уходить.
***
Бухгалтера прислал тоже Борис. «Сам ты в своих бумагах утонешь, — сказал он по телефону. — Я тебе человека дам, толкового. Анна. Считает как машина, а характер потерпишь».
Анна пришла на следующее утро, и характер начался сразу с порога.
— Тут минус двенадцать, — сказала она вместо «здравствуйте», обводя глазами комнату. — Вы как документы ведёте, в варежках?
— Доброе утро, — сказал Михаил.
— Доброе. — Она поставила сумку на подоконник, тот самый, где вчера сидел Гена. — Показывайте, что есть. Договор, смета, чеки. Всё, что собрали.
Собрано было немного. Договор с Ларисой Степановной, наскоро написанная смета, пачка чеков из строительного, перетянутая аптечной резинкой. Анна разложила всё на широком подоконнике, достала из сумки потрёпанный калькулятор с облезшими кнопками и стала считать. Считала молча, быстро, шевеля губами. Михаил стоял рядом и впервые за два дня чувствовал, что кто-то в этой холодной комнате понимает, что делает.
Лет ей было двадцать пять, не больше. Куртка простая, без претензий, на руке варежки на резинке, как у школьницы, чтобы не терять. Говорила она так, как говорят в семьях, где деньги считают вслух и без стеснения, потому что иначе не выжить.
— По смете у вас полы дорогие, — сказала Анна, не поднимая головы. — Линолеум коммерческий, детский. Восемьсот за метр.
— Так положено. Тут садик.
— Положено. — Она постучала карандашом по цифре. — Тогда у вас за работу остаётся ноль. Вы это видите? Вы себе ничего не платите.
Михаил видел. Он видел это со вчерашнего дня. И вот теперь, когда чужой человек спокойно произнёс вслух «остаётся ноль», предложение Гены перестало казаться чужим. Эти деньги были на расстоянии одного звонка.
— А если, — начал он медленно, — линолеум взять обычный. Сертификат сделать на хороший. Заказчица платит как за детский, а лежит бытовой. Никто не проверит.
Он сказал это и сам поморщился.
Анна положила карандаш. Подняла на него глаза.
— То есть подделать сертификат, — сказала она. — И провести его у меня по бумагам. Я правильно поняла?
— Я просто говорю, что так делают.
— Так делают. — Анна кивнула. — А я так не делаю. Я бумаги подписываю своей рукой. Под этими бумагами потом моя фамилия.
Она помолчала. Постучала варежкой о варежку, грея пальцы.
— И ещё. Вы сказали, садик. Двенадцать малышей. Они по этому полу будут ползать, тянуть его в рот, дышать им, когда жарко. Вы про тридцать тысяч думаете, а надо думать про то, чем они дышать будут.
Михаил отвернулся к окну. За стеклом дворник скрёб лопатой по обледеневшему асфальту, упрямо, будто это был единственный способ согреться.
— Я ещё не решил, — сказал он, не оборачиваясь.
— Вот и решайте. — Анна снова взялась за калькулятор. — Только не тяните.
***
Домой Михаил приехал поздно, продрогший до костей. В прихожей пахло жареным луком и чем-то мясным. Мать вышла из кухни, вытирая руки о фартук, посмотрела на сына долгим взглядом, в котором было больше вопросов, чем она когда-либо задавала вслух.
— Замёрз. Сейчас покормлю. — Надежда Павловна уже шла к плите. — Отец в гараже, придёт, вместе сядете.
Алексей вернулся через полчаса, внёс с собой запах металла и мороза. Руки у него были тёмные, в навсегда въевшейся смазке, такие руки не отмываются никаким мылом. Он молча вымыл их под краном, сел за стол и только тогда посмотрел на сына.
— Ну, как твой садик?
— Стены померил. Завтра грунтую.
— Угу.
Ели молча. Отец вообще говорил мало, отвечал делом, не словом, и Михаил с детства умел читать его молчание лучше любых речей. Сегодня молчание было спокойное, домашнее, под стук ложек о тарелки.
Уже потом, за чаем, Алексей вытер губы и кивнул в сторону прихожей, где на крючке висела чья-то связка ключей.
— Соседка просила замок поменять. Старый совсем, заедает.
— Поменял?
— Поменял. — Отец отхлебнул из кружки. — Она просила подешевле, китайскую личинку поставить. Они вон по сто рублей. А я свою поставил, нормальную, за восемьсот. Разницу с неё не взял.
— Зачем? — спросил Михаил. — Раз сама просила подешевле.
Алексей поставил кружку на стол. Посмотрел на сына без укора, просто как на человека, который не понял очевидного.
— Она за этой дверью спать будет, Миша. Одна, старая. Будет думать, что заперлась. А китайская личинка отвёрткой за минуту открывается. Я ей такое поставлю, а сам потом как буду спать?
Он встал, отнёс кружку в раковину.
— Деньги дело наживное. А спать спокойно дороже. Это я тебе давно говорю, да ты слушаешь вполуха.
Михаил остался за столом один. Чай в кружке остывал. Он смотрел на чужую связку ключей в прихожей и думал не про замок и не про соседку. Он думал про семьдесят два квадрата холодного линолеума, по которому будут ползать дети, и про то, что отец, сам того не зная, только что ответил на вопрос, который Михаил носил в себе весь день.
***
Гене он позвонил утром, не дожидаясь, пока сам себя отговорит.
— Гена, по линолеуму. Бери коммерческий, детский. С настоящим сертификатом, не с липовым.
В трубке стало тихо. Потом Гена засмеялся.
— Серьёзно? Миш, ты считать-то умеешь? Ты ж в ноль уйдёшь.
— Умею. В ноль так в ноль.
— Ну смотри. — Голос у Гены стал суше. — Дело хозяйское. Только ты так долго не протянешь, помяни моё слово. Гордый больно. У нас с гордыми не работают, у нас работают со сговорчивыми.
Он отключился первым.
Линолеум привезли через три дня, тяжёлые рулоны, от которых пахло не химией, а просто новым. Михаил с напарником стелили его сами, выгоняли пузыри, подрезали по углам, сваривали швы горячим шнуром, чтобы под край не забивалась грязь. Анна провела всё по бумагам аккуратно, без единой кривой цифры. Лариса Степановна заплатила столько, сколько стоил настоящий пол, и не переплатила ни рубля.
Заработал Михаил на этом садике, как и обещал Гена, голый ноль. Даже чуть в минус, если считать бензин и собственное время. Но когда последний шов был сварен, а полы вымыты, он постоял минуту в пустой светлой комнате, где скоро поставят кроватки и низкие столики, и почувствовал чувство искреннего удовлетворения от хорошо сделанной работы.
Он подумал, что отец, если зайдёт, сможет тут разуться и пройти в носках, и ему не будет за этот пол стыдно.
***
Через неделю позвонил Борис Наумович. Голос у него был не такой, как обычно. Без ворчливой теплоты.
— Миша, ты дома? Сядь.
— Я стою. Что случилось?
— Помнишь, я тебе говорил, что после садика сведу с серьёзными людьми? Объект на Взлётке, три помещения, заказов на полгода вперёд.
— Помню.
— Ушёл объект. — Борис помолчал. — Отдали другому подрядчику.
Михаил перехватил телефон другой рукой.
— Почему?
— А вот за этим я и звоню. — Старик вздохнул в трубку. — Мне там один человечек шепнул. Сказали, что Тихонов неудобный. Что с ним не договоришься. Это, Миша, дословно. «Не до-го-во-ришь-ся».
Михаил стоял посреди готового, пахнущего новым полом помещения, по которому через несколько дней пойдут чужие дети, и держал у уха телефон, в котором тихо дышал Борис Наумович.
— Это Гена постарался? — спросил он наконец.
— Гена это так, мелочь. Гена только передал. — Борис понизил голос. — Это кто-то выше.
В трубке щёлкнуло, будто Борис собирался ещё что-то добавить и передумал.
— А кто именно, я тебе пока не скажу, потому что сам пока не знаю. Знаю одно: ты кому-то перешёл дорогу, ещё толком не начав. И этот кто-то умеет одним звонком закрывать перед человеком двери.
Старик помолчал.
— Я тебя по дороге обещал учить, помнишь? Вот тебе первый урок, бесплатно. За честность в этом городе берут плату вперёд. И платить ты будешь долго.
Следующая глава: