Нюра проснулась раньше, чем серость в окне отделилась от черноты. В избе ещё держался ночной холод, печь стояла нетопленая, и первое, что она сделала, — потянулась за валенками, поставленными с вечера к лежанке. Отец спал тяжело, слышно было его ровное дыхание за занавеской. Анисьи на её месте уже не было.
Анисья всегда вставала первой. Нюра не помнила утра, чтобы мачеха ещё лежала, когда сама она открывала глаза. К тому времени, как Нюра выходила к печи, там уже трещали дрова, чугунок стоял на загнётке, и от ведра у порога тянуло колодезным холодом. Анисья двигалась по избе без слов, будто боялась лишним звуком разбудить хозяина. Нюра принимала это как заведённый порядок и редко задумывалась, во сколько мачеха поднимается.
Она вышла в сени, в лицо ударило сырым осенним воздухом. Двор лежал в тумане, изгородь проступала чёрными мокрыми жердями. Анисья доила корову в хлеву, оттуда шёл тёплый дух и ровный звон молока о подойник. Нюра постояла, поёжилась и пошла к колодцу.
Когда вернулись в избу, отец уже сидел за столом. Он сидел прямо, положив на доски крупные руки, и смотрел в окно, где медленно светлело. Анисья процедила молоко, налила ему в кружку, поставила хлеб. Нюра села с краю.
— Сегодня Прохоровым подсоблю с картошкой, — сказал отец, не глядя ни на кого. — После обеда.
Анисья кивнула. Нюра молчала, потому что её спрашивать никто не собирался: она и так знала, что её дело — двор, корова, огород, что осталось выбрать на грядах.
— Нюра, — отец повернул к ней лицо. — Большая стала. Девятнадцать.
Она подняла глаза. В его словах не было укора, но что-то в них насторожило её — отец редко говорил о её годах вслух.
— Чего сидишь как воды в рот набрала. Слышишь, что говорю?
— Слышу, тять.
Он ещё посмотрел на неё, потом отвернулся к окну и больше за завтраком не сказал ничего. Анисья убирала со стола. Платок на ней был будничный, серый, простой, низко надвинутый на лоб. Нюра поймала на себе её взгляд — короткий, внимательный — и не поняла его. Мачеха отвела глаза первой и понесла кружки к лохани.
***
День прошёл в работе. Нюра выкопала последние гряды, перетаскала ведра в подпол, к вечеру руки гудели и спина не разгибалась. В сумерках пришла соседка Дарья — крупная, говорливая баба с другого конца улицы, — будто бы за солью, а села надолго. Анисья поставила чай. Нюра пристроилась у печи перебирать лук, и слушала вполуха, пока в разговоре не мелькнуло чужое имя.
— Игнат-то Кузьмин из Залесья, слыхали? — Дарья отхлебнула, поставила кружку. — В бригадиры вышел. Дом, говорят, под железом, корова, кабан. И сам видный, и не пьёт.
— Слыхали, — сказала Анисья ровно.
— Невесту, говорят, приглядывает. — Дарья глянула на Нюру через плечо и снова повернулась к Анисье. — Девка-то у вас на выданье.
Нюра почувствовала, как у неё горячо стало щекам, и ниже наклонилась над луком. Анисья ничего не ответила, только подлила соседке чаю.
— Молчишь, — усмехнулась Дарья. — Ну молчи. А я бы на твоём месте не зевала. Таких-то один на десять деревень.
Отец вошёл с улицы, обил сапоги о порог, и разговор сам собой сполз на картошку, на дожди, на то, что зима, по приметам, будет ранняя. Но Нюра уже всё поняла. Имя сказано. Теперь оно будет возвращаться.
Ночью она лежала и слушала, как за стеной тихо переговариваются отец с Анисьей. Слов было не разобрать. Один раз ей показалось, что отец сказал «Залесье», и она замерла, но дальше пошло невнятное, и она уснула, так и не дослушав.
***
Подвода остановилась у ворот в обед, когда Нюра несла со двора пустые ведра. Она увидела незнакомого мужчину — высокого, плотного, в добротном пиджаке поверх рубахи, в начищенных сапогах не по будням. Он спрыгнул легко для своей грузности, оглядел двор хозяйским взглядом, и этот взгляд скользнул по ней так, будто прикинул и её заодно с двором.
— Хозяин дома? — спросил он, не поздоровавшись с ней первой.
— Дома, — сказала Нюра и отступила к крыльцу.
Отец вышел навстречу, и они обнялись как знакомые, похлопали друг друга по плечам. Игнат привёз гостинец — кулёк городских конфет — и протянул его отцу, а не ей, хотя смотрел при этом на неё. Анисья вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук, поклонилась гостю сдержанно.
— Проходи, Игнат Семёныч, проходи, — сказал отец. — Чем богаты.
За столом говорили мужчины. Игнат рассказывал про свою бригаду, про планы, про то, как у них в Залесье поставили новый коровник, и отец слушал с одобрением, кивал, подливал. Нюра носила на стол и старалась не попадаться гостю на глаза, но чувствовала, что он следит за каждым её движением — не жадно, а спокойно, по-хозяйски, как смотрят на тёлку перед покупкой.
— Сама-то всё умеет? — спросил Игнат отца, кивнув на Нюру, когда та ставила миску.
— Всё, — сказал отец. — И по дому, и в поле. Мать вон выучила.
Игнат глянул на Анисью.
— Мачеха, — поправил он спокойно, будто это была важная подробность хозяйства.
— Мачеха, — согласился отец. — А разницы нет. Хозяйка добрая.
Анисья в это время стояла у печи и смотрела не на гостя, а на Нюру. И снова Нюра не сумела разобрать её взгляда. Ей хотелось, чтобы мачеха хоть что-нибудь сказала — про то, что рано, что не время, хоть что-нибудь, — но Анисья молчала и только поправила край платка у виска.
Игнат уехал к вечеру. Отец вышел провожать его за ворота, и они там ещё долго стояли, говорили вполголоса. Нюра убирала со стола. Анисья мыла посуду рядом, и Нюра, не выдержав, спросила тихо, глядя в столешницу:
— Чего ему надо-то?
— Сама не знаешь, — сказала Анисья. Не вопрос, а будто закрыла разговор.
— Я за него не пойду.
Анисья помолчала, отжала тряпку.
— Молчи покуда. Не твоё дело первой говорить.
***
Мать Нюра помнила плохо, обрывками. Тёплую руку на лбу, когда болела. Голос, певший что-то над зыбкой младшего братишки, который тоже не зажился. Запах ржаного теста от рукава. Матери в доме не стало давно, Нюра была ещё мала, и с тех пор отец жил один, тянул хозяйство, пока через несколько лет не привёл в избу Анисью из дальней деревни.
Анисья пришла немолодой уже, своих детей у неё не было. Она не стала ластиться к чужой девчонке, не подменяла мать ласковым словом, а сразу взялась за дом — крепко, молча, насовсем. Нюра тогда дичилась её, ждала окрика, а окрика не было; была работа, был порядок, была еда на столе и чистые рубахи, но не было того тепла, которого Нюре не хватало. Так и сложилось между ними: не вражда, а ровная стена. Нюра выросла при этой стене и привыкла думать, что за ней — холод.
Теперь, лёжа без сна, она думала: была бы жива мать — разве дала бы решать за себя? Разве сговаривалась бы с отцом по углам, разве молчала бы, когда дочь в первый раз сказала «не пойду»? Мать бы встала рядом. А эта — чужая. Этой что: отдадут Нюру в Залесье — в избе просторнее, ртом меньше.
От этой мысли делалось холодно и сиротливо, будто она и впрямь одна на всём белом свете, при живом отце и при доме, который её не держал.
***
Игнат стал приезжать чаще. То привезёт отцу махорки, то заглянет «мимо ехал». Каждый раз садился за стол как свой, каждый раз говорил о Нюре при Нюре, будто её тут не было.
— Ей у нас хорошо будет, — сказал он однажды, отодвигая пустую миску. — Изба тёплая. Свекровь старая, не помеха. Работы много, да она, гляжу, работы не боится.
— Не боится, — подтвердил отец.
— А характер? — Игнат прищурился. — Девка с характером?
— Смирная, — сказал отец и посмотрел на Нюру так, что та поняла: лучше промолчать.
Она и промолчала. Но внутри у неё всё переворачивалось. Они говорили о ней, как о корове: смирная, не боится работы, у нас ей будет хорошо. Никто не спросил, хочет ли она в Залесье, к чужой старухе-свекрови, к этому человеку, который ни разу не сказал ей доброго слова прямо, а только всё прикидывал и прикидывал хозяйским глазом.
Один раз он перехватил её во дворе, когда она возвращалась от колодца. Встал поперёк дорожки, не грубо, но так, что не обойти.
— Что невесёлая ходишь, — сказал он. — Аль не рада?
— Чему радоваться, — сказала Нюра, глядя в сторону.
— А ты порадуйся. — Он усмехнулся. — Со мной не пропадёшь. Я мужик хозяйственный, меня в Залесье всякий знает. — Помолчал и добавил, уже без улыбки: — Ломаться-то нечего. Дело решённое.
Дело решённое. Нюра обошла его и пошла к избе, чувствуя спиной его спокойный взгляд. Решённое — кем? Когда? Её спросить забыли.
***
К концу той недели зачастили в избу женщины. Будто сговорившись, потянулись — то отцова сестра тётка Лукерья из соседнего села, то всё та же Дарья, то ещё две бабы помоложе. Садились, пили чай, говорили громко, и разговор всё вертелся вокруг одного.
— В Залесье свадьбы богато играют, — рассказывала тётка Лукерья, обмахиваясь концом платка. — Там народ зажиточный. Тебе, Нюрка, приданого собрать надо без стыда. Перины две, рушники, рубахи. У Анисьи небось припасено?
— Найдётся, — сказала Анисья от печи.
— Ты, девка, слушай старших, — наставляла Лукерья, повернувшись к Нюре всем телом. — В чужой дом войдёшь — поперёк мужа слова не скажи. Свекровь уважь. Игнат — он мужик серьёзный, ему перечить нельзя. Будешь умна — как сыр в масле.
— А коли неумна? — вырвалось у Нюры прежде, чем она успела прикусить язык.
За столом стало тихо. Лукерья поджала губы.
— Ишь, — сказала она. — Зубаста. В девках это ни к чему.
Нюра встала и вышла во двор, чтобы не слышать. Ей вслед молчали, потом заговорили снова, тише. Она стояла у поленницы, прижав ладони к холодным дровам, и слушала, как в избе решают её жизнь.
В дверях показалась Анисья. Постояла на крыльце, поглядела на Нюру через двор. Нюра ждала — скажет что или нет. Анисья ничего не сказала, только сошла со ступенек, взяла у поленницы охапку дров, какую несла бы и без всякого повода, и понесла обратно в избу. Проходя мимо, обронила негромко, не Нюре даже, а в сторону:
— Рано ещё девку торопить.
И ушла в дом.
Нюра услышала. Но в избе тут же раздался отцов голос:
— Не лезь не в своё. Я отец, мне виднее.
И Анисья смолкла. И Нюре показалось, что мачеха сказала своё «рано» не всерьёз, а так, для виду, чтобы отвести от себя бабьи укоры: вот, мол, и я слово молвила. А чуть отец прикрикнул — и спряталась за его спину. Защиты в этом Нюра не услышала.
***
Анисья послала её в Залесье — отнести тётке Игната, свахе Прасковье, узелок с творогом, будто бы по-соседски, будто бы безо всякой связи. Нюра шла и понимала: и это всё нити одной паутины, и творог этот — поклон, и посылают её саму, чтобы пригляделись.
Прасковья жила на краю Залесья, в крепкой избе с резными наличниками. Нюра постучала, вошла. Сваха была дома, возилась у стола. И первое, что увидела Нюра, ещё с порога, — на лавке у окна лежал платок.
Тёмно-вишнёвый, с выцветшими по углам цветами, потёртый на сгибах. Нюра знала его, как своё имя. Этот платок Анисья доставала из сундука только в особые дни — в сельсовет, к начальству, на серьёзный разговор. Будничной его никто не видел. Он лежал у мачехи в укладке, переложенный сухой полынью, и Нюра с детства знала: тронуть его нельзя.
А теперь он лежал тут, в чужой избе, в Залесье, у Игнатовой свахи.
— Заходи, заходи, — засуетилась Прасковья, принимая узелок. — От Анисьи? Ну спасибо, голубушка. А ты, значит, Нюра. — Она оглядела её с головы до ног, цепко, по-свашьи. — Хороша. Анисья-то мне про тебя сказывала.
Всё встало на свои места, и встало криво и тошно. Анисьино молчание дома, её «рано ещё» вполголоса, её внимательные взгляды — всё это была не растерянность и не тайное сочувствие. Это был сговор. Мачеха не на её стороне. Мачеха своими руками отдаёт её в Залесье и для верности ходит сюда сама, рядится тут в свой вишнёвый платок.
— Передам, — сказала Нюра чужим голосом, не дослушав свахи, и вышла.
Назад она шла быстро, не разбирая дороги. В горле стоял ком. Она и сама не знала, чего ей больнее — что отец отдаёт, или что отдаёт Анисья, от которой она и так ничего не ждала, а теперь и последняя ровная стена обернулась глухой.
***
Дома она стала резкой. Не кричала — на это у неё не было ни права, ни привычки, — но отвечала коротко, отворачивалась, работала через силу, со звоном ставила чугунки. Анисья замечала всё, Нюра видела, что замечает, но мачеха ни о чём не спрашивала, и эта её всегдашняя молчаливость теперь доводила Нюру до белого каления.
— Платок свой ищешь? — не выдержала Нюра однажды вечером, когда Анисья перебирала что-то в сундуке.
Анисья выпрямилась. Посмотрела на неё долго.
— Какой платок.
— Сама знаешь какой.
Мачеха не ответила. Опустила крышку сундука, села на лавку, сложила руки на коленях. И этим своим молчанием — снова, опять — будто подтвердила всё, о чём Нюра думала. Виноватый молчит. Нюра отвернулась к печи и больше в тот вечер не сказала ни слова.
***
Отец объявил в воскресенье. Сказал коротко, за ужином, как о деле решённом:
— В четверг Игнат приедет. С серьёзным разговором. Прибраться надо, гостей встретить как след.
Нюра положила ложку. Серьёзный разговор — это было почти сватовство, и она это понимала. После сватовства назад дороги уже не будет: вся деревня станет знать, и пойти на попятную — значит опозорить и себя, и отца.
— Тять, — сказала она тихо. — Я не хочу.
Отец медленно поднял на неё глаза.
— Чего ты не хочешь.
— За Игната не хочу.
В избе сделалось тихо. Анисья замерла с тряпкой в руках. Отец положил обе ладони на стол.
— Ты гляди, — сказал он не громко, но так, что Нюра вжалась в лавку. — Тебе девятнадцать. Жених — золото, а не жених. Дом, работа, уважение. Чего тебе ещё? Любви? Любовь, дочка, в поле не растёт. Стерпится. Мать твоя за меня тоже не по любви шла, а десять годов прожили. — Он перевёл дух. — В четверг встретишь Игната как положено. И чтоб лицо мне не позорила.
Нюра молчала. Спорить было всё равно что биться головой о притолоку. Она посмотрела на Анисью — последняя, глупая, никчёмная надежда, — но мачеха стояла, отвернувшись к печи, и не обернулась.
***
В четверг изба была выскоблена и натоплена. На столе стояло лучшее. Собрались отец, тётка Лукерья, ещё две бабы, и приехала из Залесья сваха Прасковья — та самая. Игнат явился в новом пиджаке, с гостинцами, уверенный, громкий, занял место под образами как хозяин.
Нюра подавала на стол и старалась не поднимать глаз. Говорили опять без неё и о ней.
— Молодые поладят, — говорил Игнат, отламывая хлеб. — Я Нюру в обиду не дам. У меня в дому достаток, не то что у иных. Свадьбу к Покрову сыграем, чего тянуть.
— К Покрову и сыграем, — кивал отец.
— Девка справная, — вставила Прасковья. — Я уж Анисье говорила: бери, мол, не прогадаешь.
Нюра поставила миску и подняла глаза — и увидела. На лавке, рядом с Прасковьей, лежал сложенный тёмно-вишнёвый платок с выцветшими цветами. Тот самый. Сваха привезла его обратно — или мачеха снова передала, — Нюра не знала, да и не всё ли равно. Вот он, лежит у всех на виду, у Игнатовой свахи, в день, когда её сговаривают. Знак. Печать. По рукам.
Она посмотрела на Анисью. Мачеха сидела с краю, прямая, в своём будничном сером платке, и смотрела не на гостей, а на Нюру — пристально, тяжело. Нюра выдержала этот взгляд секунду и отвернулась. Теперь ей было всё понятно про эти взгляды. Так смотрит тот, кто продал, и боится, что заметят.
Разговор шёл к концу, к рукобитью. Нюра вышла в сени, прислонилась лбом к холодной двери и стояла так, пока её не позвали.
***
Ночью она не спала.
В избе давно стихло. Гости разъехались, отец захрапел за занавеской. Нюра лежала на своей лежанке за дощатой перегородкой, смотрела в темноту и думала об одном: всё. Через неделю-другую — Покров, и её увезут в Залесье, в чужую тёплую избу, к чужой старухе, к человеку, который зовёт её справной девкой, как зовут справной скотину.
И тут она услышала за стеной голос.
Говорила Анисья. Тихо, почти шёпотом, но в ночной тишине слова доходили обрывками. С кем — Нюра не видела: то ли с отцом, то ли с кем-то у окна, со двора. Второго голоса было не разобрать вовсе, только Анисьин, низкий, твёрдый, какого Нюра у неё никогда не слыхала.
— ...не отдам я её туда. Слышишь? Не за того...
Шорох. Невнятное. Потом снова:
— ...я в этом дому сколько лет рот на замке держала. Будет. На этом не смолчу...
Нюра приподнялась на локте, вся обратившись в слух, но дальше пошло тихо, слились слова, и она не поняла главного: что Анисья задумала. «Не отдам» — а к чему? Может, к тому, что есть жених и того хуже, побогаче Игната, и мачеха метит выгадать на ней своё? Может, тут не защита вовсе, а другой какой расчёт, ещё страшнее, оттого что непонятный. Чужая душа потёмки, а уж эта — потёмки вдвойне.
За стеной всё смолкло. Нюра лежала, боясь шевельнуться.
А перед самым рассветом, когда серость только-только проступила в окне, она услышала, как тихо скрипнула половица. Нюра привстала и сквозь щель в перегородке увидела: Анисья стояла у двери одетая. Она сняла с крючка платок, какого Нюра на ней раньше не видела, — повязала его низко, по самые брови, и так же тихо, без скрипа, вышла в сени. Стукнула щеколда. Со двора потянуло холодом.
Нюра села на лежанке. Сердце колотилось. Мачеха ушла затемно, тайком, в тёмном платке, и не в хлев, не к колодцу — в сени, на улицу, со двора. Туда, к дороге. К той дороге, что вела в Залесье.
«Если она опять к Игнатовым, — подумала Нюра, спуская ноги на холодный пол, — значит, к утру уже всё решат, и тогда мне моей судьбы назад не отдадут».
Она нашарила в темноте валенки, потянулась за телогрейкой. Руки дрожали. За окном чуть светлело, и в этом сером свете двор лежал пустой, и калитка была приоткрыта — Анисья не затворила за собой.
Нюра встала и пошла следом...