Олег тряс бутылку шампанского над раковиной и смеялся так громко, будто это был не обычный семейный день рождения в двушке на пятом этаже, а свадьба как минимум.
– Сейчас, сейчас, не брызнет, - говорил он, хотя пробка уже ходила ходуном.
Марина стояла у стола с салатницей в руках и смотрела, как он ловко, привычно играет в хорошего мужа. Улыбается Тане, подмигивает ее сестре Светке, ставит на стол тарелку с нарезкой, между делом касается ладонью ее спины:
– Именинница, ты чего стоишь, садись уже. Сегодня тебе ничего нельзя делать.
Как будто не она с утра крутилась между духовкой, уткой, картошкой и тортом. Как будто не она два часа назад гладила скатерть, потому что «гости все-таки». Как будто не она последние три месяца жила рядом с человеком, который стал раздражаться на любой второй вопрос и уносить телефон в ванную, будто там у него второй офис.
– Олег, давай уже, - засмеялась Таня. - Сейчас пробкой люстру снесешь.
– Не дождетесь.
Пробка хлопнула, шампанское все-таки брызнуло, Светка ойкнула, и все зашумели. Марина тоже улыбнулась. Так же, как улыбалась уже много недель, когда внутри у нее было одно и то же тупое чувство: что-то не так, но лучше молчать, пока не доказано. Пока не превратишься в ту самую жену, которой все мерещится.
Олег в последние месяцы очень быстро научил ее этому страху.
Сначала были четверги. Почему-то именно четверги. Он стал задерживаться. Не каждый день, не подозрительно часто, а так, чтобы можно было объяснить. Отчет, встреча, клиент, срочный созвон. Потом телефон. Не прямо прятал, нет. Но переворачивал экраном вниз. Уходил с ним в ванную. Улыбался в него так, будто там наконец кто-то говорил с ним на понятном языке.
Однажды Марина спросила:
– Ты кому там все время пишешь?
И он даже не замялся.
– Тебе лечиться надо от этой ревности.
Она тогда вспыхнула:
– Я просто спросила.
– Нет, ты не просто спросила. Ты опять начинаешь.
Вот это «опять начинаешь» он и сделал своим главным оружием. После него любой разговор сразу становился не про него, а про ее тон, взгляд, подозрительность и «эту вечную накрутку».
Сейчас он разливал шампанское, поднимал тост за «лучшую женщину в моей жизни», а Марина смотрела на его улыбающийся рот и чувствовала уже не сомнение даже. Усталость. Потому что хотелось хотя бы в собственный день рождения не думать, кто ему писал утром, пока он брился.
– Марин, ты чего зависла? - шепнула Таня, садясь рядом.
– Да ничего. Устала просто.
– Вижу.
Таня видела больше, чем говорила. В феврале Марина уже приезжала к ней после работы, сидела на кухне в пуховике и крутила ложку в чайной чашке.
– Тань, а если я уже правда на пустом месте?
– Не знаю, Марин. Может, и нет. Но без фактов ты себя только сожрешь.
– А если фактов не будет?
– Тогда или веришь, или нет.
Легко сказать.
***
Гости шумели, ели, спорили про цены на дачи и про то, что молодежь теперь не умеет жить в браке. Светка рассказывала про коллегу, которая в сорок восемь ушла на танцы и нашла какого-то вдовца из Подольска. Олег смеялся громче всех, наливал, подсовывал Марине кусочек сыра на вилке, как будто у них все в порядке и все это она себе только накручивала.
Когда дело дошло до торта, Таня попросила:
– Именинница, давай свечи и нож.
Марина встала из-за стола с тем облегчением, которое бывает, когда можно хоть на минуту уйти из общей комнаты и перестать держать лицо.
На кухне было жарко. В духовке стояло мясо, на подоконнике миска с яблоками, нож для торта лежал возле раковины. Она взяла его, потом потянулась за телефоном, который оставила на холодильнике, чтобы ответить на поздравления от коллег. Экран мигал сообщениями. Сестра мужа. Двоюродная тетка. Девочки с работы. И среди этого - незнакомый номер.
Без текста сначала. Просто фото.
Марина открыла и вцепилась второй рукой в край столешницы.
Салон машины Олега. Его рука на руле, часы на запястье, те самые, которые она дарила ему на юбилей. И женские ноги на пассажирском сиденье. Голые колени, край бежевого платья, чуть повернутая ступня в босоножке. Кадр был сделан нарочно так, чтобы сомнений не осталось.
Под фото подпись:
«Теперь ты не ревнивая. Теперь ты просто последняя, кто еще не знал.»
У Марины так резко пересохло во рту, что она сначала даже не смогла вдохнуть. На кухне гудел холодильник, в комнате смеялись гости, кто-то уже хлопал в ладоши: «Марина, мы ждем!» А она стояла, глядя в экран, и все три месяца ее сомнений вдруг не рассыпались, а наоборот встали строем. Каждая задержка в четверг. Каждое его «ты опять начинаешь». Каждое лицо человека, которого несправедливо подозревают.
Телефон дрогнул снова.
«Он скажет, что это монтаж или я сумасшедшая. Не верь.»
Вот тут ее почти затошнило. Не потому что любовница написала. А потому что та уже знала его наизусть. Знала, как именно он будет выкручиваться. Какую пластинку поставит первой. Значит, он и там уже рассказывал про ревнивую жену, про ненормальную, которой лечиться надо.
– Марин! - крикнул из комнаты Олег. - Ты уснула там с тортом?
Она выключила экран, взяла нож и торт. Как дошла до комнаты, не запомнила. Только помнила, как Олег тут же обнял ее за плечи для фотографии, прижал к себе, и ей в эту секунду показалось, что ее сейчас вывернет прямо на кремовые розы сверху.
– Улыбнись, именинница, - сказал он сквозь зубы, уже для кадра.
Она улыбнулась. Деревянно. Наверное, страшно.
– Желание загадай! - завопила Светка.
Марина смотрела на горящие свечи и думала только об одной фразе: «отсижу и приеду». Хотя этой фразы она еще не видела. Но уже будто знала, что дальше будет еще хуже.
Они пели, хлопали, Таня разливала чай. Олег нарезал торт большими неаккуратными кусками, как всегда. Один взял сам, второй подал Марине:
– Держи.
Она не взяла. Сказала:
– Сейчас.
И снова ушла на кухню под предлогом ложек.
Телефон уже ждал.
Скрин переписки. Без имени наверху, только кусок экрана. Но и этого хватало.
«Сегодня у нее день рождения, отсижу и приеду.»
Дальше смайлик. И что-то про вино.
Вот тут сердце не заболело даже. Его как будто просто сжали рукой. Отсижу. Ее день рождения. Ее стол. Ее торт. Ее гости. И он там, в чьей-то переписке, пишет про это как про скучную обязанность перед тем, что действительно хочет.
Марина прислонилась бедром к столешнице. Перед глазами встали все четверги сразу. Как он возвращался поздно и с порога раздраженно говорил:
– Только не начинай.
Как однажды она спросила:
– У тебя новый парфюм в машине?
А он посмотрел на нее как на больную:
– Да это ароматизатор. Ты уже вообще?
Как в марте он обозвал ее ненормальной только за то, что она увидела на сиденье длинный светлый волос.
– У тебя клиника ревности.
– Это не мой волос.
– Так возьми себе премию за расследование.
И потом, через час, она сама подошла и сказала:
– Ладно, извини.
Потому что он целый вечер ходил с лицом человека, которого оскорбили без повода.
– Марина, ложки нашла? - крикнула Таня.
– Да.
Она вынесла ложки, поставила на стол, села. Ела торт и не чувствовала вкуса. Олег шутил, чокался чаем, рассказывал Егорову другу по телефону, что «у нас тут семейный шабаш». Его ладонь еще пару раз ложилась ей между лопаток. Каждый раз Марину будто било током.
Таня смотрела на нее внимательнее обычного. Когда Светка ушла в туалет, а Олег пошел к шкафу за ликером, она тихо спросила:
– Что случилось?
– Ничего.
– Марин.
– Потом.
Таня не стала допытываться. Только кивнула и больше не улыбалась.
Гости начали расходиться ближе к одиннадцати. В прихожей долго искали чью-то шапку, Светка два раза возвращалась за контейнером с салатом, Олег стоял в дверях, провожал, говорил:
– Спасибо, что собрались.
Таня задержалась последней. Уже в пальто, уже с сумкой на плече, наклонилась к Марине:
– Мне остаться?
– Нет.
– Точно?
– Да.
Голос у Марины был такой, что Таня нахмурилась, но все-таки ушла. Видимо, поняла: дальше будет не разговор, а что-то другое.
***
Как только за ней закрылась дверь, в квартире стало тихо. Но не совсем. На кухне звенели ложки в чашках, тикали часы, в комнате Олег собирал тарелки. Но эта тишина была уже без гостей, без свидетелей, без необходимости держать спину прямо.
Марина взяла телефон и пошла в комнату.
Олег обернулся:
– Ну что, именинница, устала?
– Очень.
Она положила телефон перед ним на стол.
– Смотри.
Он глянул сначала без интереса. Потом фото. Потом скрин. Потом еще одно входящее, которое как раз всплыло поверх экрана.
Фото синей рубашки на спинке стула. Его синей рубашки, в которой он был в прошлый четверг. Подпись:
«Эту можешь не искать.»
Олег не побледнел. Не заикнулся. Не схватился за голову. У него в глазах вспыхнула злость. Не на себя. На то, что это вообще вылезло наружу.
Первое, что он сказал, было:
– Ты серьезно в это веришь?
Марина даже не поняла сначала, как у человека хватает наглости начать именно с этого. Потом поняла. Конечно. Старая схема. Не что это такое. Не «Марин, послушай». А сразу - ее вменяемость.
– Я серьезно? - переспросила она.
– Ну а что это? Какой-то номер, какие-то фото. Ты же взрослая женщина.
– Взрослая женщина три месяца извинялась перед тобой за то, что чувствовала правду.
– Опять вот это.
– Вот это?!
Она закричала так резко, что сама вздрогнула. До этого весь вечер держалась на каком-то ледяном автомате, а тут его будто проломило.
– Ты мне три месяца говорил, что я ревнивая! Что мне лечиться надо! Что я все выдумываю! А сам писал какой-то дряни, что отсидишь мой день рождения и приедешь к ней!
Олег тоже повысил голос, но не так. Не срывом, а своей привычной тяжелой мужской злостью:
– Не ори.
– Я еще даже не начала!
– Марина, это просто переписка.
– Просто?!
– Фото могло быть когда угодно. И переписка тоже. Ты не знаешь, кто это вообще.
– Не смей.
Она ткнула пальцем в экран.
– Не смей сейчас делать из нее тоже сумасшедшую. Одной такой дома тебе уже было мало?
Он дернулся, как от пощечины. На секунду даже замолчал. Потом пошел в атаку:
– Да ты послушай себя. Тебя разносит от первого же вброса.
– Первый же? Ты хочешь, я тебе сейчас перечислю все твои четверги?
– У всех бывают задержки!
– У всех бывает чужая баба в машине?
– Ты не знаешь, что это за баба!
– Зато ты знаешь.
Марина сорвала с шеи цепочку, которую он подарил ей лет пять назад на Новый год. Тонкая, с маленьким камушком. Она зацепилась за волосы, больно дернула кожу, но Марина все равно стянула ее и швырнула на стол.
– Ты даже изменял мне лениво! - закричала она. - Не утруждаясь быть аккуратным! Рубашку у нее забыл, фото в машине, переписки! Ты до такой степени был уверен, что я опять проглочу?
Олег тяжело дышал. Лицо у него было уже не приличное, не гостеприимное. Настоящее. Раздраженное, злое, пойманное.
– А что ты хотела? - вдруг выпалил он. - Чтобы я перед каждой твоей истерикой на колени вставал?
– Это были не истерики!
– Это были именно они! Ты из любого взгляда делала драму. С тобой невозможно разговаривать. Ты уже давно живешь, как следователь на допросе.
– Потому что ты врал!
– Потому что ты доставала!
– Потому что я видела!
Он схватил со стола телефон, будто хотел бросить, но удержался.
– Эта женщина ненормальная.
– Конечно. Все, кроме тебя, ненормальные.
– Она знала, что я не собираюсь...
Он осекся.
– Что не собираешься? - тихо спросила Марина.
– Ничего.
– Заканчивай.
– Марин, давай без дешевых сцен.
Вот тут у нее как будто выключился последний предохранитель.
– Дешевых?! - она шагнула к нему так близко, что сама почувствовала запах его шампанского и табака. - Ты меня не изменой убил. Ты тем, что делал из меня сумасшедшую! Я три месяца извинялась перед тобой за твои же измены!
Он попытался взять ее за локоть.
– Успокойся.
– Руки убери!
– Да хватит орать, соседи услышат.
– Пусть слышат!
Марина пошла в коридор и распахнула входную дверь настежь. Холодный воздух с площадки сразу вошел в квартиру.
– Ты что делаешь? - зашипел Олег.
– Пусть слышат! Хоть кто-то, кроме меня, перестанет считать тебя приличным!
В коридоре загорелась лампочка от датчика. За соседней дверью щелкнул замок. Кто-то явно стоял по ту сторону.
Олег подошел ближе, уже не уверенный, а растерянно злой.
– Закрой дверь.
– Нет.
– Ты позоришься.
– Это ты позоришься.
Она схватила с вешалки его куртку и швырнула на лестничную площадку. Потом его спортивную сумку, ту, с которой он ходил в зал раз в месяц, когда хотел казаться себе спортивным. Потом зарядку от телефона, которая валялась у тумбочки.
– Марина, ты совсем?
– Нет. Я как раз наконец вижу все нормально.
Из квартиры напротив приоткрылась дверь. Тетя Люба в халате и с мусорным пакетом в руке сделала вид, что как раз собиралась вынести.
Олег покраснел пятнами.
– Закрой рот.
– Не закрою.
– Я никуда не уйду ночью.
– Уйдешь.
– Это мой дом тоже.
– Был.
Он сделал шаг вперед, словно хотел оттеснить ее внутрь, но Марина не отступила. И сама удивилась, что не отступила.
– Ты три месяца делал из меня дуру, - сказала она уже ниже, но от этого страшнее. - И думал, что это сойдет тебе с рук.
Он смотрел на нее и, кажется, впервые не знал, какой тон брать. Обиженный не подходил. Спокойный не работал. Давить силой он никогда не умел, только голосом. А голос сейчас ломался.
– Марин, ты сейчас уничтожаешь все из-за...
– Не смей. Не говори «из-за». Не смей сейчас делать вид, что это какая-то мелкая случайность.
– Это не то, что ты...
– А что это? Объясни мне. Фото из машины, ее ноги, твоя рубашка у нее, переписка «отсижу и приеду». Что это такое? Корпоратив?
Он молчал.
– Ну?
– Я все объясню.
– Да пошел ты.
Она сама не ожидала, что скажет это так спокойно. Не с криком, а почти устало.
Тетя Люба у двери напротив уже не делала вид, что ей нужен мусоропровод. Просто стояла и слушала.
Олег увидел ее и вдруг как-то сдулся. Ненадолго. Потом снова попытался собрать лицо.
– Я не собирался уходить из семьи.
– Конечно. Ты собирался просто лежать между двумя женщинами и чтобы обе молчали.
– Ты все усложняешь.
– Нет. Это ты все упрощал. До удобства.
Она наклонилась, подняла с пола его вторые кроссовки, стоявшие внизу на полке, и тоже выставила на площадку.
– Марин...
– Забирай.
– Я не пойду сейчас никуда.
– Пойдешь.
Он еще секунду стоял в дверях, то ли надеясь, что она заплачет и сама испугается, то ли прикидывая, можно ли просто пересидеть. Но Марина уже не была той женщиной, которая после его тяжелого взгляда начинала оправдываться.
– Поднимай свои вещи, - сказала она. - И езжай туда, где в тебя верят.
– Ты потом пожалеешь.
– Нет. Я три месяца жалела тебя. Хватит.
Он наклонился за курткой. Сумка выскользнула, упала. Зарядка зацепилась за ручку. Все это было мелко, жалко и очень не похоже на того красивого, уверенного мужчину, который час назад говорил тосты за лучшую женщину своей жизни.
– И дверь закрой за мной. - бросил он зло, уже отступая на площадку.
– Нет. Сам умеешь.
Марина захлопнула дверь перед его лицом. Повернула ключ. Потом еще второй замок. И только после этого прислонилась лбом к холодному дереву.
***
На кухне все осталось как было. Грязные бокалы с липким шампанским на дне. Торт, разрезанный криво. Нож с кремом на тарелке. Салфетка с чьим-то помадным отпечатком. И эта обычность добила сильнее всего. Будто жизнь еще минуту назад была одной, а теперь в ней все то же самое, только без кожи.
Телефон завибрировал снова. Тот же номер.
«Теперь хотя бы не ври себе.»
Марина посмотрела на экран долго. Потом нажала блокировку и положила телефон экраном вниз. Не из достоинства. Просто больше не могла читать ни ее, ни его, ни вообще чьи-либо слова.
Она села на кухне прямо в платье, не сняв сережки, и только тогда ее затрясло. Не красиво, не тихо. Ревела в голос, с воздухом, с судорогой в животе, так, что приходилось хвататься за край стола. Слезы капали на скатерть рядом с крошками от торта.
Где-то через двадцать минут позвонила Таня.
Марина сначала не хотела брать. Потом все-таки ответила.
– Да.
– Он ушел?
– Да.
– Я уже у подъезда. Откроешь?
– Зачем?
– Затем.
Марина нажала кнопку домофона. Таня вошла быстро, без лишних слов, сняла пальто и сразу увидела кухню, ее лицо, открытую упаковку салфеток на столе.
– Господи, - только и сказала она.
Марина засмеялась сквозь слезы. Странно, хрипло.
– Вот тебе и день рождения.
– Я сейчас чайник поставлю.
– Не надо.
– Надо.
Таня засуетилась на кухне с той бытовой деловитостью, которая иногда лучше любых объятий. Слила шампанское из чужого бокала, убрала нож, нашла в шкафу чай. Не спрашивала пока ни о чем.
Потом все-таки села напротив.
– Фото?
Марина кивнула.
– Она сама?
– Да.
– Он врал?
Марина посмотрела на нее мокрыми, опухшими глазами.
– Нет, Тань. Я просто ревнивая.
Таня закрыла лицо рукой.
– Прости меня.
– За что?
– Я же тоже тебе говорила «не накручивай».
– Все говорили.
На плите закипел чайник. Таня встала, выключила. За дверью на площадке кто-то прошел, потом затихло. Олег уже уехал. Наверное, к той, которая не пилит, не задает вопросов и умеет верить.
Марина поднялась, подошла к вешалке. На крючке все еще висел запасной комплект ключей от машины, который он когда-то просил подержать «на всякий случай». Она взяла его, посмотрела секунду и положила в ящик с батарейками, подальше. Не как память. Как вещь, которую потом надо будет отдать через кого-то другого, но не сейчас.
Таня подала ей кружку.
– Выпей.
Марина взяла, сделала глоток и поморщилась. Чай был слишком крепкий.
– Завтра поменяю замок, - сказала она.
– Правильно.
– И рубашки его соберу в пакеты.
– Я помогу.
– Нет. Я сама.
Она сказала это тихо, но твердо. Потом подошла к столу, взяла с тарелки пластиковую свечку-цифру, которую забыли убрать после торта, и выкинула ее в мусорное ведро вместе с кремовой розой, отколовшейся от края.