Товарищеский суд назначили на два часа дня. Местом выбрали актовый зал — самый большой в институте, с рядами скрипучих стульев, сценой, затянутой бордовым бархатом, и портретом Ленина, который смотрел на собравшихся с обычным своим прищуром: не то осуждал, не то подбадривал.
Народу набилось столько, что опоздавшие стояли в проходах. Пришли не только сотрудники НИИ «Тяжпродмаш» — пришли люди из соседних институтов, пришел кто-то из горкома, пришел даже тот самый пенсионер-радиолюбитель Константин Макарович, который когда-то засек подозрительные сигналы в эфире и теперь сидел в первом ряду с видом человека, ожидающего разоблачения века. Тетя Зина заняла место у дверей, держа в руках поднос с пирожками — «для моральной поддержки», как она объяснила. Тетя Нюра стояла сбоку со шваброй, и лицо ее было суровым, как у часового на посту.
Стол, покрытый зеленым сукном, стоял на сцене. За ним разместились члены суда: председатель — пожилой инженер из отдела стандартизации, которого Глеб видел в коридорах, но ни разу с ним не разговаривал; два заседателя — женщина из профкома и мужчина из бухгалтерии; и секретарь — Зайцев, который разложил перед собой бланки протоколов и всем своим видом выражал крайнюю степень служебного рвения. Рогов сидел не за столом суда, а в первом ряду, скрестив руки на груди, и его холодные глаза неотрывно следили за каждым движением обвиняемых.
Обвиняемых было семеро. Глеб, Лева, Бородавкин, Виктор Палыч, Коля Семенов, Аркадий Маркович и Катя. Они сидели на стульях с левой стороны сцены, и вид у них был усталый, но спокойный.
— Товарищи! — председатель постучал карандашом по столу, призывая к тишине. — Сегодня мы собрались для проведения товарищеского суда по делу группы сотрудников НИИ «Тяжпродмаш», которые обвиняются в нарушении трудовой дисциплины, ведении неразрешенной экономической деятельности, несанкционированном использовании радиоэфира и фальсификации производственной документации. Слово для изложения обвинения предоставляется секретарю партийного комитета товарищу Рогову.
Рогов поднялся — не спеша, с достоинством, как человек, который готовился к этому моменту долго и тщательно. Он вышел на середину сцены, развернул лист бумаги и начал читать. Голос его звучал ровно, бесстрастно, но в каждом слове звенел металл.
— Товарищи, — начал он, — три недели назад в нашем институте появился новый сотрудник. Он назвал себя Глебом — без фамилии, без документов, без внятной биографии. Он утверждал, что прибыл из Новосибирска, но новосибирского говора не имеет. Он утверждал, что является специалистом по вычислительной технике, но его методы работы не соответствуют ни одному из утвержденных стандартов. Вместо того чтобы следовать установленным процедурам, он начал внедрять собственную систему организации труда, которую назвал «Котлета-Спринт». — Рогов сделал паузу и обвел глазами зал. — Что такое «Котлета-Спринт»? Это система, основанная на иностранной методологии с использованием непонятных терминов. Это ежедневные стоячие собрания, на которых людей заставляют отчитываться, как школьников. Это доска с бумажками, которая висит на всеобщем обозрении и создает нездоровую конкуренцию. Это внутренняя валюта — так называемые «котлетоиды» — которая заменила собой нормальные трудовые отношения и привела к созданию подпольного рынка. Это несанкционированное использование радиоузла для передачи зашифрованных сообщений. И, наконец, это фальсификация документации — той самой, которую мы изъяли в ночь на прошлую субботу.
Он поднял над головой папку с бумагами.
— Вот они, эти документы. Акт испытаний формовочного узла, датированный прошлым месяцем. Протокол ретроспективы, о которой никто не слышал. Ведомость учета котлетоидов, в которой значатся операции, не предусмотренные никакими инструкциями. Все эти бумаги были созданы задним числом, в тайне от руководства, в нарушение всех норм и правил. Это не трудовой энтузиазм, товарищи. Это — заговор.
По залу прокатился шепот. Кто-то ахнул. Константин Макарович, радиолюбитель, громко прошептал соседу: «Я же говорил! Шпионские шифровки!» Бородавкин побледнел и судорожно сжал подлокотники стула.
— Но это еще не все, — продолжал Рогов. — Когда комиссия министерства прибыла для проверки, обвиняемые устроили показательное выступление. Они собрали макет агрегата, который не работал, и пытались выдать его за действующий образец. Они использовали хлебный фарш вместо мясного, чтобы создать видимость продукта. Это не наука, товарищи. Это цирк.
— А когда вчера состоялись официальные испытания, агрегат вышел из строя. Не просто вышел из строя — он сгорел. И теперь у нас есть все основания полагать, что все предыдущие «успешные запуски» были либо случайностью, либо подлогом. — Рогов повернулся к Глебу. — Я спрашиваю Вас: кто Вы такой, товарищ Глеб без фамилии? Откуда Вы взялись? Чему Вы учите людей? И кому Вы служите?
Он сел. В зале стояла тишина, тяжелая и вязкая, как болотная вода.
Председатель откашлялся:
— Слово предоставляется обвиняемому Глебу.
Глеб встал. Он был без халата — в том самом худи с надписью «Eat, Sleep, Code, Repeat», в котором попал сюда три недели назад. Худи выцвело от многократных стирок в общежитском тазу, но надпись все еще читалась. Он вышел на середину сцены и несколько секунд просто смотрел в зал. Люди сидели притихшие, настороженные. Кто-то отводил глаза, кто-то, наоборот, смотрел с вызовом. Катя, сидевшая с краю, чуть заметно кивнула.
— Товарищи, — начал Глеб, — я не буду оправдываться. Вместо этого я расскажу вам, что мы на самом деле сделали. Три недели назад этот институт был... не в лучшей форме. Проект «Буревестник» стоял на месте восемь лет. Люди приходили на работу, пили чай, делали вид, что работают, и уходили домой. План был, а результата не было. Я не осуждаю — так устроена система. Но я спросил себя: а что будет, если попробовать по-другому?
Он сделал шаг вперед.
— Мы начали со стендапов — коротких утренних собраний. Не для того, чтобы «заставлять людей отчитываться, как школьников», а чтобы каждый знал, кто чем занят. Чтобы левая рука знала, что делает правая. Разве это не по-социалистически? Разве не для этого мы проводим планерки и партсобрания? Мы просто сделали их короче и эффективнее.
По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то из инженеров кивнул.
— Потом мы создали доску задач. Да, с бумажками. Да, с иностранными словами. Но что такое «бэклог», товарищи? Это план. А что такое «спринт»? Это социалистическое обязательство на короткий срок. Мы просто назвали старые вещи новыми именами — и они заработали.
— Теперь о котлетоидах. — Глеб повысил голос. — Товарищ Рогов назвал их «подпольным рынком». Но давайте посмотрим правде в глаза: что такое котлетоиды? Это талоны на обед, которыми сотрудники обмениваются за помощь в работе. Виктор Палыч помог Коле с чертежом — получил талон. Коля помог Бородавкину перенести мебель — получил талон. Это не валюта, это учет взаимопомощи. И он работает. За три недели мы выполнили объем работы, который до этого не могли сделать годами. Спросите у любого, кто участвовал в системе.
— Я участвовал! — раздался голос из зала. Глеб увидел пожилого лаборанта, имени которого не знал. — И у меня впервые за пять лет появился стимул работать! Потому что я знаю: если я помогу соседу — он поможет мне. А не побежит к начальству доносить!
Рогов дернулся, но смолчал.
— Радиоузел, — продолжал Глеб. — Да, мы использовали его для передачи данных. Но каких данных? Не шпионских шифровок. Мы передавали учетную информацию — те же самые котлетоиды. Потому что бумажный учет не справлялся. Мы искали способ автоматизировать процесс. Разве это преступление — искать способ сделать учет точнее и быстрее? Если да — тогда придется судить всех, кто работает над автоматизацией производства. А это, товарищи, называется прогрессом.
— Теперь о документации. — Он взял со стола одну из папок. — Да, мы переписали старые отчеты. Но мы не врали. Мы просто зафиксировали то, что должно было быть зафиксировано раньше. Старые бумаги были фикцией — они описывали работу, которой не было. Новые описывают работу, которая была. Которая есть. Которая дала результат — работающий агрегат.
— Кстати, об агрегате. — Глеб повернулся к Рогову. — Товарищ Рогов сказал, что вчерашние испытания провалились. Он не сказал, почему. А почему — я вам скажу. Потому что кто-то намеренно вывел из строя электроподстанцию. Кто-то переключил автоматы, создал перегрузку и сжег резервную линию. Это не авария, товарищи. Это саботаж.
Зал ахнул. Рогов вскочил:
— Это клевета!
— Это правда, — спокойно ответил Глеб. — У нас есть свидетель. Иван Степанович, прошу Вас.
Бородавкин, нервно теребя халат, поднялся на сцену:
— Я лично осматривал щиток после аварии. Автоматы были переключены. Тот, кто это сделал, знал, куда нажимать. Случайно так не получится.
— Кто это мог быть? — спросил председатель.
Бородавкин замялся. Он посмотрел на Рогова, на Зайцева, на капитана, который сидел в дальнем углу и делал пометки в блокноте. Потом сказал:
— Я не знаю. Но в тот день в щитовую заходили трое: дежурный электрик, Зайцев и... товарищ Рогов.
Рогов побагровел:
— Это неслыханно! Я требую прекратить это...
— Товарищ Рогов, — перебил председатель, — Вам дадут слово позже. Продолжайте, обвиняемый.
Глеб оглядел зал. Сотни глаз смотрели на него — кто со страхом, кто с надеждой, кто с любопытством.
— Товарищи, — сказал он тише, — я не знаю, кто я по советским законам. У меня нет правильных документов, нет биографии, нет даже фамилии. Но я знаю, кто я по сути. Я — инженер. Я пришел сюда, чтобы работать. И я встретил людей, которые тоже хотели работать, но забыли как. Мы вместе вспомнили. Мы вместе запустили «Буревестник». Он работает. Он лепит котлеты. Даже сейчас, когда мы тут сидим, он мог бы работать, если бы не вчерашняя диверсия.
— Я не прошу снисхождения. Судите меня как хотите. Но не судите их. — Он обвел рукой свою команду. — Эти люди просто хотели делать свое дело хорошо. Разве это преступление?
Он сел. Несколько секунд стояла тишина — потом зал взорвался аплодисментами. Хлопали не все, но многие. Тетя Зина захлопала, чуть не уронив поднос с пирожками. Тетя Нюра колотила шваброй об пол. Константин Макарович, пенсионер-радиолюбитель, сидел с открытым ртом и, кажется, забыл, что должен был разоблачать.
Председатель долго стучал карандашом, призывая к порядку. Потом объявил:
— Суд удаляется на совещание.
Совещались долго — почти час. За это время в зале никто не ушел. Наоборот — подтянулись еще люди, которые не попали на начало. Прибежал дядя Коля с проходной, пришел слесарь из цеха, с которым Глеб однажды обсуждал график смазки редуктора. Катя сидела, сжимая в руках книгу, которую так и не открыла. Лева нервно протирал очки каждые две минуты. Бородавкин, казалось, постарел на десять лет — он сидел, опустив плечи, и беззвучно шевелил губами, словно молился.
Наконец члены суда вернулись на сцену. Председатель встал, развернул лист с решением и начал читать.
— Товарищеский суд НИИ «Тяжпродмаш», рассмотрев дело группы сотрудников под руководством Глеба, постановил: первое — признать, что деятельность группы не имела злого умысла и была направлена на повышение производительности труда. Второе — отметить, что методы, использованные группой, являются нестандартными, но не противоречат социалистическим принципам организации труда. Третье — признать недоказанными обвинения в фальсификации документации ввиду отсутствия прямых улик. Четвертое — рекомендовать администрации института провести повторные испытания агрегата АП-24 «Буревестник» в присутствии независимой комиссии. Пятое — в отношении Глеба, ввиду отсутствия у него документов, удостоверяющих личность, рекомендовать отделу кадров провести дополнительную проверку, но до ее завершения разрешить ему продолжать работу в институте.
Рогов вскочил:
— Это беспрецедентно! Я буду обжаловать!
— Это решение суда, — сухо ответил председатель. — Вы имеете право подать апелляцию в вышестоящие органы. Но до тех пор решение остается в силе.
— А как же радиоузел? — крикнул кто-то. — А котлетоиды?
— Радиоузел, — председатель сверился с бумагой, — рекомендовано использовать по прямому назначению. Котлетоиды — перевести в формат официального учета трудового участия. Бумаги для этого подготовит профком.
И тут Глеб понял: они выиграли. Не полностью, не окончательно, но выиграли. Рогов сидел, белый от ярости, сжимая кулаки. Капитан что-то шептал Зайцеву. Кравцов, напротив, улыбался — едва заметно, краешками губ, но улыбался.
Потом, когда зал опустел и в коридорах стало тихо, Глеб стоял у окна, выходящего на институтский двор. Тополя уже отцвели, и пух перестал лететь. Начиналось лето — жаркое, душное, пахнущее асфальтом и бензином.
Подошла Катя. Она все еще держала в руках книгу — «Производственную эстетику».
— Вы выступили хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.
— Спасибо. Но я чувствую, что это не конец.
— Это никогда не конец. Рогов подаст апелляцию. Зайцев напишет новый донос. Капитан вернется с ордером. Но сегодня — сегодня мы победили.
Глеб посмотрел на неее В вечернем свете её лицо казалось почти прозрачным, как тогда, в библиотеке, при лунном свете.
— Катя, я хочу Вам сказать...
— Не надо, — перебила она. — Я знаю. Я все знаю. И я тоже.
— Что — тоже?
— Тоже хочу, чтобы Вы остались. Но если Вы не сможете — я пойму. И я буду ждать.
— Чего?
— Вас. Или следующего такого же. Я уже говорила.
Глеб взял ее за руку. В коридоре было пусто, только эхо далеких шагов доносилось откуда-то из крыла администрации. Они стояли молча, и это молчание было красноречивее любых слов.
Ночью Глеб записал в блокнот:
«День 25. Суд. Нас оправдали — почти. Рогов в ярости. Кравцов улыбался. Капитан молчал. Я не знаю, что будет завтра, но сегодня мы победили. "Буревестник" жив. Команда жива. Катя сказала, что будет ждать. Я не знаю, что ей ответить. Я не знаю, могу ли я остаться. И хочу ли вернуться.
Вопрос дня: если бы у вас был выбор — вернуться в будущее, где вы никому не нужны, или остаться в прошлом, где вы нужны всем, — что бы вы выбрали?
Завтра директор обещал показать подвал. Установку. Портал. Может быть, там я найду ответ».