Утро после суда выдалось серым и душным. Небо над институтом затянуло низкими облаками, и тополя стояли не шелохнувшись, словно ждали чего-то — то ли грозы, то ли еще какой-то беды. Глеб проснулся рано, еще до гимна, который теперь снова передавали по радио (усилитель вернули на место, лампу заменили, и диктор бодрым голосом призывал к новым трудовым свершениям).
Он лежал на скрипучей кровати и смотрел в потолок. Там, на потолке, за три недели образовалась тонкая паутина в углу — он заметил ее только сегодня. Паук был маленький, серый, почти прозрачный. Он висел в центре паутины и ждал. Чего — Глеб не знал. Может быть, мухи. Может быть, конца света. Может быть, того же, чего ждали тополя за окном.
В дверь постучали. Негромко, но настойчиво — так стучал только один человек в институте.
— Лева, заходи, — сказал Глеб, не поднимаясь.
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Левы. Очки его были запотевшими (на улице и правда собирался дождь), а лицо — бледным и каким-то помятым, словно он не спал всю ночь.
— Ты уже проснулся? — спросил он шепотом.
— Как видишь.
— Тогда одевайся. Директор ждет. Сказал — срочно.
Глеб сел на кровати и потянулся за халатом. Халат пах хлоркой, как и все в этом институте, но теперь к этому запаху примешивался другой — запах машинного масла, металлической стружки и еще чего-то, что Глеб про себя называл «запахом работы». Он натянул халат, сунул ноги в ботинки (Бородавкин когда-то выдал их вместе с тапочками, но тапочки были безнадежно велики, а ботинки — почти впору) и вышел в коридор..
— Что случилось? — спросил он, пока они шли к кабинету директора.
— Не знаю, — ответил Лева. — Но Семен Семенович позвонил мне в семь утра. Сам. По внутреннему телефону. Сказал: «Приводи Глеба. Немедленно». Голос у него был... странный. Как будто он что-то решил.
— Что-то — это что?
— Не знаю, — повторил Лева. — Но я боюсь.
В приемной директора было пусто. Секретарша еще не пришла, и ее стол сиротливо стоял у окна, заваленный бумагами, которые никто не разбирал. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда тянуло знакомым запахом — старой бумагой, табаком и чем-то еще. Чем-то, что Глеб не мог спутать ни с чем.
Жженым сахаром.
Семен Семенович сидел за столом в том же кресле, что и всегда. Но сегодня он выглядел иначе. Не старым, не уставшим, не пыльным — а каким-то... подобранным. Словно он сбросил с плеч двадцать лет и теперь сидел, расправив грудь, как солдат перед боем.
— Входите, — сказал он. — Закройте дверь. Садитесь.
Глеб и Лева сели на стулья для посетителей. Директор оглядел их и неожиданно улыбнулся — тепло, почти по-отечески.
— Ну что, молодые люди, — произнес он, — вчера вы выиграли битву. Но война еще не кончена.
— Мы знаем, — ответил Глеб.
— Рогов подал апелляцию. Сегодня утром. Я узнал об этом час назад. — Директор пододвинул к себе телефон, словно тот мог зазвонить в любую минуту. — Он требует пересмотра решения товарищеского суда. Более того — он требует передать дело в органы. У него есть связи. Серьезные связи. Если апелляцию примут, через неделю здесь будет не товарищеский суд, а настоящий. С прокурором, с адвокатом и с приговором.
— Но решение же принято, — возразил Лева.
— Решения товарищеского суда можно оспорить. Особенно если на тебя работает целый партком и половина горкома. — Директор помолчал. — У Вас есть два пути. Первый — остаться и бороться. Но шансов мало. Второй — уйти. Сегодня. Сейчас.
— Уйти? — переспросил Лева. — Куда?
Директор посмотрел на Глеба. И в этом взгляде был ответ.
— Подвал, — тихо сказал Глеб. — Установка.
— Да. Она все еще работает. Я проверил вчера ночью — после суда. Канал открыт. Я не знаю, как надолго. Может быть, на день. Может быть, на час. Но он открыт. И он ждет.
— Кого ждет? — спросил Лева.
— Его, — директор кивнул на Глеба. — Или следующего. Но следующего может не быть. А если будет — не факт, что он попадет к нам. Аномалия нестабильна. Сергей говорил, что в его времени таких аномалий почти не осталось. Возможно, Ваш случай — последний.
В кабинете повисла тишина. Лева переводил взгляд с директора на Глеба и обратно, и на его лице медленно проступало понимание.
— Так это правда? — прошептал он. — Ты действительно из будущего?
— Да, — сказал Глеб. — Из 2024 года.
— И ты... ты можешь вернуться?
— Кажется, да.
Лева снял очки и принялся их протирать — верный признак крайнего волнения.
— А мы? — спросил он. — То есть... ты уйдешь, а мы останемся? С Роговым, с апелляцией, со всем этим?
— Вы справитесь, — сказал Глеб. — Вы уже справились. «Буревестник» работает. Документация в порядке. Котлетоиды теперь — официальный учет. Вы выиграли суд. Рогов, конечно, будет пытаться отыграться, но у него уже нет прежней силы. Вы показали, что можете работать. Теперь главное — не останавливаться.
— А если нас посадят?
— Не посадят. — Директор неожиданно стукнул кулаком по столу. — Я еще не ушел на пенсию. У меня есть связи. Я позвоню кое-кому. Кравцову, например. Он, кажется, на нашей стороне. Мы отобьемся.
Лева кивнул, но вид у него был по-прежнему растерянный. Глеб повернулся к директору:
— Когда?
— Сегодня. В полдень. Установка работает по расписанию — как электричка. Я узнавал: пик активности — с двенадцати до часу. Если хочешь уйти — уходи сейчас. Вечером может быть поздно.
— А Рогов? Он не помешает?
— Я возьму его на себя. Устрою совещание в горкоме. У него не будет времени следить за подвалом.
Глеб встал.
— Тогда мне нужно попрощаться.
Он нашел их всех по очереди.
Виктор Палыч сидел в цехе и смазывал шнековый механизм. Узнав, что Глеб уходит, он долго молчал, потом снял промасленную перчатку и крепко пожал ему руку.
— Жаль, — сказал он. — Я только-только привык к твоим спринтам. Но раз надо — иди. Мы тут сами справимся. «Буревестник» запустим. Обещаю.
Коля Семенов, узнав новость, заплакал. Стоял в углу цеха и плакал, не скрываясь, размазывая слезы по конопатому лицу.
— Ты приезжай, — говорил он сквозь слезы. — Если сможешь — приезжай. Мы тебя не забудем.
Аркадий Маркович сухо кашлянул и сказал:
— Я записал все Ваши лекции. У меня три тетради. Если когда-нибудь издадут учебник по этому вашему Agile — сошлитесь на меня как на первого переводчика.
Тетя Зина, которую Глеб нашел в столовой, молча вытерла руки о фартук и протянула ему пакет.
— Пирожки, — сказала она. — С капустой. На дорогу. Вы там, в своем будущем, небось такого не едите.
— Не едим, — признался Глеб. — У нас там смузи и авокадо-тосты.
— Чего?
— Неважно. Спасибо, тетя Зина.
Тетя Нюра, которая мыла пол в коридоре, остановила его за рукав:
— Я знала, — прошептала она. — С первого дня знала, что Вы не отсюда. У Вас глаза другие. Не советские. Вы уж поосторожнее там, в своем времени. И это... спасибо Вам. За все.
Бородавкина Глеб нашел на складе. Завхоз сидел на ящике с гвоздями и смотрел в одну точку. Когда Глеб вошел, он поднял голову и сказал:
— Я достал тебе галстук. Настоящий. Импортный. Хотел подарить на прощание, да, видно, не судьба.
— Почему не судьба? — Глеб взял из его рук сверток. Внутри лежал галстук — темно-синий, в мелкий рубчик, почти такой же, как у Рогова, только лучше. — Спасибо, Иван Степанович. Я надену его. Когда вернусь.
— Ты вернешься? — в глазах Бородавкина мелькнула надежда.
— Не знаю. Но если смогу — вернусь. Обещаю.
Бородавкин обнял его — крепко, по-медвежьи, так что затрещали кости. От него пахло клеем, железом и каким-то одеколоном, который он, видимо, использовал по случаю прощания.
— Ты это... держись там, — сказал он, отстраняясь и вытирая глаза. — И помни: если что — склад всегда открыт. У меня там еще много списанного.
Последней была Катя.
Он нашел ее в библиотеке — где же еще. Она сидела за столом, перед ней лежала книга, но она не читала. Просто смотрела в окно, за которым собирались тучи.
— Я знала, что Вы придете, — сказала она, не оборачиваясь. — С самого утра знала.
— Директор сказал, что канал открыт. Я могу вернуться.
— И Вы решили вернуться.
— Я решил... — Глеб запнулся. — Я не знаю, что я решил. Но если я останусь, Рогов посадит всех. Если я уйду — у вас будет шанс.
Катя встала и повернулась к нему. Лицо у нее было спокойное, но в глазах стояли слезы.
— Вы помните, что я сказала вчера? Про то, что я буду ждать?
— Помню.
— Это все еще правда. Я буду ждать. Вас или следующего. Но если Вы можете не уходить... если есть хоть малейший шанс...
— Катя, — Глеб взял ее за руки, — я обещал, что не исчезну, как Сергей. И я не исчезну. Просто уйду. По-другому. А это... — он достал из кармана талон на сахар, который все это время лежал у него в тумбочке. Талон был теплым и слабо светился голубоватым светом. — Это Вам. На память.
— Он светится, — прошептала Катя.
Она посмотрела на слабо светящуюся бумажку. Потом подняла глаза на Глеба.
— Он Вам нужнее, — сказала она тихо. — Там, внизу. Я знаю. Директор говорил — установка принимает только определенный код. Это Ваш код, Глеб. Заберите.
Она вложила талон обратно в его ладонь и сжала его пальцы своими.
— А на память... — Катя сняла с шеи тонкую цепочку с маленьким кулоном — серебряной книжечкой. — Вот. Это мама подарила, когда я в библиотечный поступила. Храните у себя. Пока не вернетесь.
Глеб сжал кулон в кулаке. Металл был теплым — от Катиного тела, от долгой ночи, от близости, которая теперь обрывалась.
— Я вернусь, — сказал он. — Не знаю как, но вернусь. Сергей оставил флешку. Может, и я что-нибудь придумаю. В моем времени технологии получше, чем перфокарты.
Катя улыбнулась сквозь слезы:
— Вы обещаете?
— Обещаю.
Она вдруг шагнула вперед и поцеловала его — быстро, легко, почти невесомо. От нее пахло «Красной Москвой» и старой бумагой, и этот запах Глеб запомнил навсегда.
— Идите, — сказала она, отступая. — Пока я не передумала и не заперла Вас в библиотеке.
Подвал находился в дальнем крыле института, за старой котельной. Глеб никогда здесь не был — не было повода. Теперь он спускался по скрипучей лестнице, держа в руке фонарик, который дал ему директор, и думал о том, что все самые важные вещи в жизни происходят в подвалах. В подвалах прячутся, в подвалах спасаются, в подвалах находят выход.
Лева шел рядом. Директор остался наверху — «я старый, мне по лестницам тяжело». Но Глеб знал, что дело не в лестнице. Семен Семенович просто не хотел мешать.
Внизу пахло сыростью, ржавчиной и жженым сахаром. Запах становился сильнее с каждым шагом. В углу, за старой трубой парового отопления, стояла она — установка. Внешне она напоминала «Минск-32»: тот же металлический шкаф, те же лампочки, та же перфолента. Только провода уходили не в стену, а в пол, и вокруг шкафа дрожал воздух — не горячий, не холодный, а какой-то... неправильный. Словно само пространство здесь было немного искривлено.
— Вот она, — прошептал Лева. — Я читал о ней в отчетах, но никогда не видел. Говорят, она может передавать сигнал на сорок семь лет вперед. Или назад. Зависит от полярности.
— Полярности?
— Ну да. Если подключить клеммы одним способом — отправляешь в будущее. Другим — в прошлое. В отчетах сказано, что полярность меняется раз в несколько лет. Сейчас она настроена на будущее. На твое время.
Глеб подошел к установке. Рядом со шкафом стоял столик, на котором лежали перфокарты — старые, пожелтевшие, с пробитыми дырочками. И пульт управления: одна кнопка, один тумблер и считыватель.
— Что мне делать? — спросил он.
— Ввести код на перфокарте. Тот же, что и в прошлый раз. Директор сказал, что код у тебя есть.
Глеб полез в карман халата и достал талон на сахар. Тот самый, который светился. Сейчас он светился особенно ярко — голубоватым, холодным, но каким-то живым светом.
На обороте талона был код. Цифры, написанные его собственной рукой, но не сейчас — тогда, в будущем. Или в прошлом. Он уже не понимал.
— Это он? — спросил Лева.
— Кажется, да.
— Тогда вставляй.
Глеб положил талон на считыватель. Машина загудела — точно так же, как «Минск-32», но гул был глубже, мощнее. Лампочки на панели замигали. Воздух вокруг начал дрожать сильнее.
— Лева, — сказал Глеб, поворачиваясь к другу, — обещай мне кое-что.
— Что?
— Продолжай. «Котлета-Спринт», котлетоиды, доска задач. Все это работает. Не дай им забыть. Не дай Рогову все разрушить.
— Я обещаю, — сказал Лева. — У меня все записано, несколько тетрадей. Я буду вести стендапы. Каждый день, в девять утра. Даже если никто не придет — буду стоять один.
— И еще. Катя. Присмотри за ней. Она сильная, но иногда сильным нужна помощь.
— Присмотрю.
— И Бородавкину скажи, что галстук я забрал. Пусть не волнуется.
— Скажу.
Глеб посмотрел на установку. Лампочки мигали все быстрее. Гул нарастал. Пора было идти.
Он шагнул вперед и нажал кнопку.
Вспышка. Не белая, не желтая — синяя. Та самая, как тогда, в ночь дедлайна. Запах жженого сахара стал невыносимым. Пространство вокруг сжалось в точку, а потом взорвалось тишиной.
Глеб летел. Или падал. Или стоял на месте — понять было невозможно. Вокруг мелькали образы: тополя, халаты, перфокарты, доска задач, котлеты, «Красная Москва», улыбка Кати, слезы Бородавкина, очки Левы. Все смешалось, закружилось, а потом — обрыв. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки.
И наступила тьма.
Очнулся Глеб лицом в клавиатуре.
Он узнал эту клавиатуру — старая, механическая, с буквами, которые начали стираться. Он узнал этот стол — заваленный бумагами и пустыми банками из-под энергетика. Он узнал этот монитор — на экране висело сообщение: «Отчет принят. Ошибок не выявлено».
Квартира в Кузьминках. 2024 год. Ночь.
Глеб медленно поднял голову. Все было на своих местах: кружка с остатками кофе, зарядка от телефона, стопка книг по продуктивности, которые он так и не дочитал. За окном шумели машины — не тополя, а именно машины, и этот звук показался ему чужим и резким.
Он посмотрел на часы. С момента отправки декларации прошло сорок минут. Сорок минут в 2024 году. Три недели в 1977-м.
«Приснилось, — подумал он. — Все приснилось. Переутомление. Дедлайн. Четыре банки энергетика. Конечно».
Он встал, потянулся и пошел на кухню. Открыл кран, налил воды, выпил. Вода была холодной и пахла хлоркой.
Хлоркой.
Глеб замер. В его квартире вода никогда не пахла хлоркой. Так пахла вода в общежитии НИИ «Тяжпродмаш».
Он медленно поставил кружку и вернулся в комнату. И только теперь заметил то, что лежало на столе, рядом с ноутбуком.
Галстук. Темно-синий, в мелкий рубчик. Тот самый, который подарил Бородавкин. Рядом с галстуком — сложенный вчетверо листок бумаги, вырванный из библиотечной книги. На листке почерком Кати было написано:
«Белинский был неправ. Приходи завтра в курилку. Твоя К. P.S. Ты забыл у нас флешку».
И под листком — талон на сахар. Обычный, серый, с водяными знаками. Тот самый, который он хотел оставить Кате и который она вернула ему в библиотеке. Только теперь на обороте талона светились цифры — новые, только что проступившие:
«Не запускай 1С без меня. Твой „Минск-32“».
И ниже — приписка, которой раньше не было:
«P.P.S. Система работает в обе стороны. Когда будешь готов — включи принтер».
А рядом с талоном, подцепленная за край цепочкой, лежала маленькая серебряная книжечка. Та самая. Кулон, который Катя сняла с шеи там, в библиотеке, в 1977 году. Глеб взял его в ладонь. Металл все еще был чуть теплым.
Он зажмурился, досчитал до десяти и снова открыл глаза. Талон лежал на столе — обычная бумажка, чуть помятая, ничем не примечательная. Кулон поблескивал в свете монитора. Ни свечения, ни новых надписей.
Он сел на стул и долго смотрел на эти предметы. Потом перевел взгляд на принтер, стоявший в углу. Старенький струйный принтер, который он не включал уже полгода — все равно картриджи пересохли.
Принтер молчал. Но Глеб готов был поклясться: он ждал.
Он взял в руки галстук. Поднес к лицу. От ткани пахло — нет, не хлоркой. Клеем, железом и каким-то одеколоном. Тем самым, которым пользовался Бородавкин.
— Значит, не приснилось, — прошептал Глеб.
Он открыл ноутбук. На экране по-прежнему висело сообщение об успешной отправке декларации. Но в углу экрана мигал значок нового письма.
Глеб открыл почту. Письмо было от неизвестного отправителя. Адрес: sprint.kotleta@ussr.su. Тема: «Ретроспектива за 1977 год».
Он кликнул по письму. На экране появился текст:
«Привет, Глеб. Это Лева. Не спрашивай, как я отправил это письмо, — сам не понимаю. Канал еще открыт, хотя и слабый. Пишу коротко: мы справились. "Буревестник" запущен официально. Вчера была комиссия из министерства — все подписали. Котлетоиды узаконили как "талоны трудового участия". Рогов подал в отставку — сказал, что не может работать в коллективе, который "поклоняется иностранным методологиям". Бородавкин стал заместителем директора по снабжению. Катя заведует библиотекой и читает лекции по научной организации труда. Я веду стендапы. Каждый день, в девять утра. Стоим. Работаем.
Мы тебя не забыли. Возвращайся, если сможешь. Канал еще работает. Мы ждем.
P.S. Как прочитаешь — включи принтер».
Глеб отодвинул ноутбук и посмотрел на принтер. Тот стоял в углу, пыльный и молчаливый. Но теперь Глеб заметил то, чего не замечал раньше: индикатор питания горел зеленым. Принтер был включен.
Он подошел к нему. Замер. А потом нажал кнопку.
Принтер ожил. Зажужжал, заскрипел, втянул лист бумаги — и начал печатать. Медленно, с перерывами, словно сигнал проходил сквозь толщу времени, на листе проступало изображение.
Фотография. Старая, зернистая, черно-белая. Глеб, в белом халате, стоит на фоне агрегата «Буревестник». Рядом — Катя, смеющаяся, держит его под руку. Бородавкин показывает большой палец. Лева машет рукой. Виктор Палыч, Коля, Аркадий Маркович — все здесь. И надпись внизу, от руки: «Котлета-Спринт. Сезон 1. Спасибо за игру. Команда ждет продолжения».
Принтер затих.
А на экране ноутбука всплыло уведомление календаря:
«Завтра, 09:00 — Ежедневный Scrum. НИИ "Тяжпродмаш". Повестка: планирование второго сезона. Явка обязательна».
Глеб медленно сел на стул. В одной руке он держал талон на сахар, в другой — фотографию. На столе поблескивала серебряная книжечка. За окном шумели машины. В кружке оставался недопитый кофе. А где-то — за сорок семь лет отсюда, или за сорок семь минут, или вообще в другом измерении — стояли тополя, пахло хлоркой и «Красной Москвой», и Лева готовился к утреннему стендапу.
Он улыбнулся. Потом взял блокнот — тот самый, который принес из 1977 года, — и записал:
«Я вернулся. Но я еще не закончил. Второй сезон. Завтра, 09:00. Надо только понять, как включить принтер снова».
Конец.