Артем позвонил в обед, когда Наталья как раз разбирала на кухонном столе платежки, школьные бумажки и одинокий носок Ани, у которого опять потерялась пара.
– Наташ, давай без этих ваших выкрутасов в этот раз. Отдай мне детей на все каникулы.
Она сразу зажала телефон плечом и перестала писать. За окном орала дрель, сверху кто-то двигал стул по плитке, и в этой обычной дневной какофонии его голос прозвучал слишком уверенно. Не как просьба. Как будто он давно решил, что дети должны быть у него, а она только мешает правильному порядку.
– На все каникулы? - переспросила она.
– Да. А что такого?
– Артем, у тебя же работа.
– Я разберусь.
– И где ты собираешься с ними быть?
– У меня. Еще где?
– Ты сам-то дома бываешь?
– Наташ, вот только не начинай.
Она уже знала этот его тон. Сначала будто спокойно. Потом с обидой. Потом обязательно выйдет, что она перегибает, душит и не дает ему быть нормальным отцом.
– Я не начинаю. Я спрашиваю.
– А я тебе отвечаю. Я хочу побыть с детьми. Нормально. Не два часа в кафе, не на площадке под твоим контролем, а как отец. Или ты опять будешь делать вид, что я им чужой?
– Я никогда такого не делала.
– Да? А кто вечно все решает сам? Кто расписание пишет? Кто делает так, что мне с ними только по согласованию можно чихнуть?
Наталья сжала ручку так, что на пальце остался след. Он и раньше умел так: наговорить про права, про отцовство, про ее контроль, и под конец она уже сама сидела и думала, не правда ли стала слишком жесткой. Хотя он же сам за последние два месяца детей забирал три раза, и то на несколько часов. Один раз опоздал на полтора часа, потому что «внезапно закрутилось». Второй раз привез Аню с температурой и сказал:
– Да она просто подмерзла.
Третий вообще сорвался, потому что у него «нарисовалась поездка».
– Дети у тебя были на прошлых выходных, - сказала она.
– Два дня, Наташ. Два дня. Я говорю про каникулы.
– Зачем?
– В смысле зачем? Потому что я их отец.
Она промолчала, и он тут же нажал сильнее:
– Или тебе удобнее потом всем рассказывать, что я воскресный папа? У тебя же любимая тема. Сама не даешь мне стать ближе к детям, а потом строишь из себя бедную замученную мать.
Наталья закрыла глаза на секунду. Конечно. Вот оно. Опять. Она мешает. Она все портит. Она не дает.
Вечером дети об этом уже знали. Не от нее даже. Артем успел написать Мише напрямую.
– Мам! Папа хочет нас на все каникулы! - Миша влетел на кухню с таким лицом, будто ему только что сообщили про поездку в Диснейленд.
Аня прискакала за ним:
– И меня! И меня тоже! Он сказал, будет парк, кино и еще мороженое каждый день!
– Мороженое каждый день не будет, - машинально сказала Наталья.
– Ну мам, - закатил глаза Миша. - Это ж образно.
– А еще рыбалка! - Аня уже крутилась в прихожей в своем платье с вишнями. - Я поеду в этом.
– На рыбалку в платье?
– А потом на мороженое.
Наталья смотрела на них и чувствовала, как неприятно тянет под ребрами. Она могла сейчас сказать нет. Могла перечислить: отец живет один, работает как попало, обещает больше, чем тянет. Но Миша уже расправил плечи так, будто в эту секунду стал на год старше. Аня цвела вся. И опять выходило, что если она скажет нет, то именно она и будет той, кто ломает им радость.
***
Артем приехал за ними в субботу. В белой футболке, загорелый, слишком бодрый. Купил по дороге детям пончики в коробке и вошел с этим своим праздничным папиным лицом, от которого у Натальи всегда было двойное чувство: с одной стороны, хоть так. С другой - именно так он умел выглядеть лучше всего.
– Ну что, мои каникульщики, готовы? - громко сказал он с порога.
– Да! - Аня едва не повисла у него на шее.
Миша держался серьезнее, но улыбка все равно лезла.
Наталья уже собрала им вещи: футболки, шорты, пижамы, лекарства, зарядку для Мишиного планшета, Аниного зайца, без которого та ночью не засыпала. Пакет с солнцезащитным кремом тоже положила, хотя сама не знала, зачем. Наверное, по инерции. Если дети куда-то едут, надо все предусмотреть.
Артем оглядел сумки и усмехнулся:
– Ты как будто их в лагерь на месяц отправляешь.
– Я просто собираю нормально.
– Вот в этом ты вся. Все по списку, по пакетам, по тревоге.
– А ты как хотел?
– Да никак. Просто у меня они отдохнут по-человечески, а не рядом с твоей вечной усталостью и режимом.
Он сказал это легко, почти шутя. Но жгуче. Как всегда.
Наталья посмотрела на него так, что он даже добавил:
– Ну чего ты. Я ж не в обиду.
Но обида уже села куда надо. Именно это потом и жгло сильнее всего. Его уверенность, что у него - живое детство, а у нее - только бытовуха, уроки и усталое лицо.
Первый день правда был красивый. Аня звонила из кафе, голос на весь экран:
– Мам! Мы ели вафли! Настоящие! И еще я сама выбирала сироп!
Потом прислала смазанное фото: ее щека в сахарной пудре, у Артема на заднем плане поднят большой палец.
Миша вечером написал:
«Было норм. Парк прикольный. Завтра, может, на озеро.»
Вот это «норм» от сына значило очень много. Он уже давно не разбрасывался восторгами. Если написал «норм», значит, и правда было хорошо.
***
Наталья сидела вечером на кухне одна, ела творог прямо из пачки и впервые за долгое время позволила себе осторожную мысль: может, он и правда может. Может, если не давить и не ждать худшего, у него получится быть с ними по-настоящему, а не на два селфи и мороженое.
На следующий день до обеда было еще тихо нормально. Артем прислал видео, как Аня визжит на карусели, а Миша, уже большой и скептичный, все равно улыбается краешком рта. Потом наступил вечер, и тишина стала другой.
Сначала Наталья даже обрадовалась. Решила: ну ладно, заняты, не до телефона. Потом прошло два часа. Потом Аня не прислала ни одного голосового. Потом Артем сбросил звонок. Раз. Потом второй.
– Ну, наверное, за рулем, - сказала Наталья вслух в пустой кухне.
Сама себе. Потому что тревога уже пошла по телу той тонкой холодной струйкой, которую она хорошо знала. Не истерика. Не паника. Просто внутреннее: что-то не то.
В десять двадцать три телефон все-таки зазвонил. Миша.
– Да? - ответила она слишком быстро.
– Мам... - голос у него был странный, осторожный. Не детский уже, а такой, каким дети говорят, когда хотят что-то сообщить и заранее готовятся защищать взрослого.
– Что случилось?
– Только ты не ругайся...
– Миша.
– Мы у бабушки.
У Натальи в животе как будто все сразу провалилось.
– У какой бабушки?
– У папиной.
– В смысле у папиной? Почему вы у бабушки?
– Он сказал, так надо. Только ты не начинай, ладно? Он просил тебе пока не говорить, потому что ты опять все испортишь.
Последнюю фразу Миша произнес почти не своим голосом. Не словами даже, а чужой интонацией. Как у отца. И вот это кольнуло, кажется, больнее всего.
– Когда он вас туда отвез?
– Сегодня днем.
– Где сейчас папа?
– Не знаю точно... Он сказал, срочно надо уехать. По делам.
– По каким делам?
– Мам, я не знаю.
Сзади что-то звякнуло, наверное, чашка у Галины Петровны на кухне. Потом ее голос:
– Мишенька, скажи маме, что вы поели.
Наталья закрыла глаза.
– Дай бабушку.
– Она в ванной... Мам, ты только не ругайся, ладно? Аня уже спит почти.
Аня, конечно, не спала еще. Просто лежала, наверное, тихо и ждала, как взрослые сейчас решат, что с ними будет.
– Хорошо, - сказала Наталья. - Ты мне сейчас все рассказываешь спокойно. Во сколько он вас привез?
– После обеда.
– С вещами?
– Да.
– Что сказал?
– Что ему срочно надо уехать, и так будет лучше. И что бабушка нас любит. И чтобы ты не делала опять трагедию, потому что тебе лишь бы поскандалить.
Наталья стояла у стола, одной рукой держась за спинку стула, потому что ноги вдруг стали ватные.
– Папа куда уехал?
– Я не знаю. Он с сумкой был.
– С какой сумкой?
– С черной. Мам, я правда не знаю.
Она уже знала достаточно.
– Ладно. Ты рядом с Аней?
– Да.
– Никуда не уходите. Я сейчас перезвоню.
Она сбросила и сразу набрала Артема. Гудки шли долго. Потом звонок слетел. Снова. На третий раз он взял.
На фоне играла музыка. Не громко, но отчетливо. Чьи-то голоса, смех, как в холле отеля или в баре у воды.
– Ну? - сказал он так, будто она отвлекла его от приятного.
– Где дети?
– У мамы.
– Я в курсе. Где ты?
– Наташ, давай без наезда.
– Где. Ты.
– Какая тебе разница? Устроил их в надежные руки, все нормально.
И вот эта его будничность, эта спокойная уверенность, что раз дети у бабушки, значит, вопрос закрыт, сорвала в ней последнее.
– Ты просил их на каникулы не для себя? Ты просил их, чтобы скинуть через два дня и улететь?
– Да никто их не скинул.
– Нет? А что это было?
– Мне подвернулась поездка. Неожиданно. Я тоже живой человек вообще-то. Имею право на отдых.
– С собственными детьми неделю не выдержал, зато мне годами рассказывал, какая я мать.
– Опять понеслось.
– Понеслось? Ты неделю у меня их выпрашивал! Ты мне в лицо говорил, что я мешаю тебе быть отцом! Что у тебя они хоть по-человечески отдохнут, а не с моей усталостью и режимом!
Он выдохнул в трубку раздраженно.
– Ну и что такого? Они у моей мамы, не на вокзале же.
– Ты не отец, Артем. Ты папа для селфи и воскресного настроения.
– Не начинай эту истерику.
– Я начинаю? Ты взял детей, наобещал им каникулы, а на второй день отвез их бабушке и сам уехал отдыхать! Это я начинаю?
На том конце на секунду стало тише. Как будто он отошел в сторону. Потом уже жестче:
– Ты как всегда все драматизируешь. Детям у мамы хорошо. Их любят, накормят, спать уложат.
– Так я тоже их кормлю, укладываю и почему-то не покупаю себе билет, когда устаю!
– Да ты только и умеешь, что из всего делать подвиг.
– А ты только и умеешь красиво зайти на день! Мороженое, аттракционы, фото - и все, папа года готов. А потом ближайшей женщине сдать. Сначала мне, теперь своей маме.
Он повысил голос:
– Да потому что с тобой невозможно! Именно поэтому я тебе и не сказал заранее!
– Нет. Ты заранее не сказал не потому, что я истерю. А потому что сам знал, насколько это мерзко.
Он замолчал. И вот после этой паузы Наталья окончательно почувствовала, что попала туда, куда надо. Не в отпуск, не в билеты. В самую середину.
– Ты не детей любишь, Артем, - сказала она уже почти криком, и голос у нее сорвался. - Ты себя любишь рядом с детьми, пока это удобно, весело и можно сделать фото.
На том конце что-то хлопнуло, потом он заговорил уже не так уверенно:
– Не неси ерунду.
– Неделю с собственными детьми не выдержал! Неделю! Зато мне годами рассказывал, что я с ними не живу, а тащу быт.
– Да потому что у тебя с ними только быт и есть! Дом, уроки, суп, спать. У тебя самой лица живого нет.
– А у тебя, значит, живое лицо появилось, как только ты билет купил?
Он снова сорвался:
– Я им праздник устроил!
– На один день! На один, Артем! А потом устал быть хорошим отцом и побежал отдыхать от собственных детей!
Она уже кричала в трубку так, что в окне кухни дребезжала ложка в стакане. Сосед, наверное, слышал через вентиляцию. Ей было все равно.
– Ты их не взял на каникулы. Ты их пристроил, чтобы самому улететь!
– Да не улетел я никуда, господи...
– Не ври мне хотя бы сейчас! У тебя там музыка, люди, ты не на работе и не в пробке! Где ты?
– На базе.
– На какой базе?
– Ну на базе отдыха.
– Прекрасно. А дети где? У бабушки. Ты себя хотя бы слышишь?
Он что-то еще говорил про спонтанную возможность, про друзей, про «все равно детям у мамы нормально», но она уже не слушала. Слушала только собственное дыхание и ту старую злость, которая много месяцев копилась не на то, что он ушел, а на то, как после ухода остался тем же удобным человеком, которому всегда кто-то должен подстелить.
– Через час я заберу детей, - сказала Наталья.
– Не надо никуда нестись на ночь.
– Надо.
– Они уже устроились.
– Это ты устроился.
– Наташ...
– И еще. Больше ты никогда не будешь говорить мне, что я мешаю тебе быть отцом. Потому что сейчас ты сам показал, какой ты отец. Праздничный. На один день. До первого удобного билета.
Она сбросила раньше, чем он ответил.
***
К Галине Петровне она ехала почти вслепую. Руки на руле дрожали так, что приходилось перехватывать. На светофоре у рынка два раза заглохла, хотя обычно водила спокойно. В голове гудело только одно: дети опять поверили.
У свекрови в подъезде пахло кошками и вареной свеклой. Дверь открыла сама Галина Петровна, в старом цветастом халате, с виноватым лицом, которое Наталья ненавидела с тех пор, как научилась в нем читать одну и ту же фразу: «ну так получилось».
– Наташенька...
– Где дети?
– Да ты не кипятись. Он просто...
– Где дети?
Миша вышел из комнаты сам. Уже в пижаме, босиком. За ним Аня, сонная, с зайцем. Увидела мать и сразу побежала к ней.
– Мамочка! А мы думали, ты завтра...
– Я забираю вас сейчас.
Аня вцепилась в ее куртку. Миша стоял чуть в стороне и смотрел в пол. И от этого Наталье стало тяжелее, чем от музыки Артема в трубке. Потому что сын уже все понял. Не до конца словами, но понял.
Галина Петровна пошла следом на кухню, где были разложены детские чашки, печенье и недопитый компот.
– Ну он просто устал, Наташ. Там друзья позвали, все так спонтанно...
– Я тоже устаю, - сказала Наталья, застегивая Ане кофту. - Только детей почему-то никому не сдаю.
– Да что ты так. Внуки любимые, у меня им хорошо.
– Я не спорю. У вас им хорошо. У него с ними плохо, вот в чем разница.
Свекровь замолчала. Потому что и сама, наверное, знала.
Миша принес свой рюкзак сам. Аккуратно, молча. Потом тихо спросил:
– Мам, ты злишься?
– На тебя? Нет.
– На папу?
– Да.
Он кивнул, как будто другого ответа и не ждал.
Уже в машине Аня, устроившись в кресле, сонно сказала:
– А папа потом с нами еще побудет?
Наталья сжала руль.
Миша ответил раньше нее:
– Не сейчас, Ань.
И в этом его «не сейчас» было столько взрослого, что Наталья чуть не заплакала прямо на повороте.
***
Дома она молча разложила их вещи. Аню переодела, уложила. Миша сам умылся, сам выключил свет в комнате и только у двери спросил:
– Ты ему еще будешь разрешать?
Наталья посмотрела на сына.
– Буду. Но уже не так.
– Это как?
– Без сказок.
Он ничего не сказал, только кивнул.
Ночью Артем написал три сообщения подряд:
«Ты разогнала на пустом месте.»
«Детям у мамы было отлично.»
«С тобой невозможно по-человечески.»
Наталья не ответила. Просто открыла чат, перечитала и нажала: заблокировать.
***
Утром было тяжело. Не красиво тяжело, а как после плохой температуры: в теле ватно, глаза горят, а надо варить кашу, искать Анин второй носок и подписывать Мишину тетрадь на кружок. На кухне стояли три кружки вместо одной, и это почему-то вернуло воздух.
Аня ела бутерброд и болтала:
– У бабушки кот опять залез в пакет.
Миша молчал, но уже не так тяжело, как вчера.
Телефон лежал на подоконнике. Без новых сообщений. Без его имени.
Наталья достала из верхнего ящика магнитный календарь, где раньше отмечала все его встречи с детьми, чтобы не перепутать, не наслаивать на кружки, школу, логопеда и свои отчеты.
Посмотрела на ближайшие выходные, взяла маркер и вместо «папа?» написала коротко: «только если сам». Потом подумала и дописала ниже, для себя: «без каникул».
Миша подошел за чаем, скользнул взглядом по календарю, ничего не спросил. Только взял кружку и поставил ее не на край стола, как отец всегда делал, а ближе к середине, чтобы не упала.