Глава 5
Ключ на 17 лежал в ящике стола, между степлером и стопкой чужих визиток. Отец сунул его Михаилу в карман в первое утро, и за два месяца в холдинге это была единственная вещь, которую не стыдно держать в руках.
Он выдвигал ящик по нескольку раз на дню. Не доставал, просто смотрел. Потом задвигал и возвращался к экрану, где сметы подрядчиков стояли ровными столбцами, и каждый столбец нужно было свести так, чтобы внизу получилась цифра, которую ждал договорной отдел.
За стеклянной перегородкой гудел кулер. Жалюзи опустили с утра, свет в офисе держался ровный, мёртвый, и по нему не понять было, день за окном или уже синие сумерки. В Красноярске в декабре сумерки приходили сразу после обеда.
Михаил работал тихо. Здоровался, кивал, относил бумаги, куда скажут. Дважды в неделю мимо его стола проходил Власов, крупный, в распахнутом пальто, с телефоном у уха, и каждый раз разговоры за перегородками стихали сами собой.
Власов его не замечал. После того утра в коридоре, когда хозяин услышал фамилию и засмеялся, не замечал нарочно. Михаил помнил тот смех. Помнил и слова про Лёху, который всю жизнь пролежал под чужими машинами и вырастил сына перекладывать бумажки. Сказано было при всех, легко, между двумя звонками. Михаил тогда промолчал. Сложил это у себя внутри, как складывают то, что ещё пригодится.
Слово он дал себе в ту ночь. Простое и пока без формы: не дать Власову оказаться правым.
— Тихонов, сметы по «Енисей-Сити» когда? — окликнули из-за перегородки.
— К двум, — ответил он. — Осталось три позиции.
Голос пропал. Михаил снова выдвинул ящик, тронул холодный металл пальцем и задвинул обратно.
В сумке у ног стоял контейнер с обедом. Мать собирала его каждое утро, не спрашивая, нравится ли на новой работе. Кормила вместо вопросов. В перерыв Михаил ел у окна и смотрел, как Енисей внизу дымит паром на морозе: чёрная вода между белыми берегами.
Дома он говорил, что всё нормально. Зарплата хорошая, отдел приличный, начальство как начальство. Про коридор и про смех не сказал. Отец слушал, кивал, вытирал руки ветошью. Спрашивать не спрашивал.
В тот день Гудков пришёл сам.
Обычно бумаги падали Михаилу на почту с короткой пометкой: проверить, свести, завизировать. Гудков, юрист холдинга, спускался на этаж редко. А тут пришёл, прошёл между столами своей мягкой походкой и положил перед Михаилом тонкую папку.
— Тихонов. Тут по «Кедру» надо поправить, — сказал он. — По-быстрому, до конца дня.
От Гудкова пахло мятой. Он всегда жевал аптечные пастилки и при разговоре смотрел не в глаза, а чуть мимо, в монитор или в стену.
— «Кедр» — это кто? — спросил Михаил.
— Подрядчик. Сети тянут на втором участке. Мелкие, бригада человек на двадцать. — Гудков качнул папку пальцем. — Глянь сроки оплаты и штрафы. Поправь, как помечено.
Михаил открыл папку.
Бумаги были новые, мелованные, скользили под пальцами. Он читал медленно. График платежей холдинга сдвинут на два месяца, это он видел и раньше: так делали со всеми, тянули с оплатой, держали подрядчиков на коротком поводке. Но дальше шли штрафы. За каждый день просрочки сдачи участка «Кедр» платил холдингу пеню. А сдать участок без денег на материалы было нельзя.
Михаил провёл пальцем по строке. В графе штрафа стояла цифра. Он свёл в уме то, что знал про такие бригады: оборот, зарплаты, техника в лизинге. Штраф был больше, чем «Кедр» делал за год.
Это не была ошибка. Это сделали аккуратно, рукой человека, который знал, что делает: не платить, дождаться просрочки, начислить пеню, забрать за долги технику и недострой. Через месяц у «Кедра» не остаётся ничего, а у холдинга готовый участок и чужие краны.
Михаил отложил бумагу.
— Гудков, — сказал он. — Тут штраф такой, что они его не вытянут.
— Так и считай, что не вытянут. — Гудков пожал плечами. Пастилка щёлкнула о зубы. — Не твоя забота. Твоя — свести и завизировать.
— А участок?
— А участок наш будет. — Гудков посмотрел на него, на этот раз в глаза, коротко. — Ты цифры поправь и иди домой. Хорошо?
Он отошёл. Запах мяты ещё держался.
Михаил сидел над папкой. Курсор моргал в пустой ячейке. Внизу гудел кулер, кто-то смеялся у принтера, обычный день шёл своим ходом. Михаил положил руку на ящик и выдвинул его. Ключ лежал на месте.
Он просидел над папкой до сумерек. Считал. Не штрафы, а своё.
На карте лежала зарплата за полтора месяца. Дома отец с матерью на двух пенсиях, и мастерская, которая кормила всё меньше. Он выучился, устроился в холдинг, и впервые за год мать перестала экономить на лекарствах. Уйти означало вернуть всё назад. Хуже, чем назад.
И ведь не он это придумал. Не он не платит «Кедру», не он начисляет пеню. Его дело — свести цифры. Завизирует, не завизирует, участок всё равно заберут: схема запущена, его подпись там пылинка.
Михаил закрыл папку и положил её ровно по центру стола. Защёлкнул колпачок ручки, ручку убрал в стакан. Потом выдвинул ящик, достал ключ на 17 и опустил в карман пиджака.
Он выключил монитор. За перегородкой его не окликнули.
В гардеробе Михаил надел куртку, тонкую, не по красноярской зиме, в которой проходил всю осень, потому что на нормальную ещё не накопил. Сумку с пустым контейнером взял. Папку с «Кедром» оставил на столе, как лежала.
На улице стоял мороз за тридцать. Он схватил за лицо сразу. Над городом висело «чёрное небо»: третий день без ветра, и дым ТЭЦ не уходил, копился над крышами бурой шапкой. Под ногами хрустел снег.
Михаил дошёл до остановки и встал спиной к ветру. Достал телефон, больше от привычки, чем зачем-то. Рабочая почта открылась как ни в чём не бывало. Новые письма, чат отдела, напоминание про сметы к двум. Всё на месте. Никто не заметил, что он ушёл. Завтра он мог прийти, сесть за стол, свести цифры по «Кедру» и жить дальше, как жил. Дверь за ним не закрылась. От этого было хуже, чем если бы закрылась.
Он стоял, пока не перестал чувствовать пальцы. Ключ грел ладонь, единственное тёплое, что было при нём.
В голове крутился не штраф. Крутилось лицо, которого он не видел: директор «Кедра», некий Борис Наумович, чью подпись Михаил мельком встретил на последней странице. Человек, у которого через месяц заберут краны и который пока про это не знает.
Можно было поехать домой. Промолчать, как он умел молчать. Можно было прийти завтра и завизировать.
Михаил перешёл через Коммунальный мост и поймал попутку до промзоны на правом берегу.
База «Кедра» стояла за бетонным забором с обвисшей колючкой. Михаил нашёл бытовку с табличкой, поднялся по обледенелым ступеням и постучал.
— Открыто! — крикнули изнутри.
В бытовке было жарко натоплено, пахло соляркой, мокрым бетоном и чаем с лимоном. За столом, заваленным бумагами, сидел грузный старик в свитере с протёртым локтем. Очки висели у него на верёвочке на груди. Он поднял глаза на Михаила.
— Тебе кого?
— Бориса Наумовича.
— Ну я. — Старик надел очки, оглядел тонкую куртку, обветренные руки, сумку. — Из холдинга, что ли? По мою душу?
Михаил кивнул. И не знал, с чего начать. Он два месяца молчал и разучился говорить прямо.
— Я по договору, — сказал он наконец. — По вашему. На сети, на втором участке. Там...
— Что там? — Борис снял очки.
— Там штрафы. За просрочку. А оплату вам задержат специально. Чтобы вы просрочили и не вытянули пеню. — Михаил говорил, и слова шли коряво, не так, как складывались в уме. — Через месяц у вас заберут технику за долги. И участок. Это не случайно так посчитано. Это схема.
Борис слушал, постукивая дужкой очков по столешнице. Когда Михаил замолчал, старик не вскинулся и не схватился за телефон. Налил из термоса чай в стакан с подстаканником и пододвинул Михаилу.
— Грейся. Замёрз ведь.
Михаил взял стакан. Горячо, пересахарено.
— Я это вчера знал, — сказал Борис. — Мне юрист ваш, Гудков, звонил, любезный такой. Намекнул, что сроки горят. Я не вчера родился, сынок. Тридцать лет в стройке отработал. Я эту музыку с первой ноты узнаю́.
Он отхлебнул из своего стакана и посмотрел на Михаила поверх очков, которые так и не надел.
— Ты-то чего пришёл? Я тебя не звал. Спасибо мне говорить не за что: новостей ты мне не принёс. — Борис прищурился. — Тебе с этого какая выгода?
— Никакой, — сказал Михаил. — Я там больше не работаю. С сегодняшнего дня.
— Завизировал и ушёл?
— Не завизировал. Оставил на столе.
Борис помолчал. Поставил стакан.
— Дурак, — сказал он без злости. — Подписал бы — сидел бы в тепле. Не ты первый, не ты последний. Бумага бы и без тебя нашла, кто подпишет.
— Нашла бы, — согласился Михаил.
— А ты не подписал.
— Не подписал.
Старик откинулся, стул под ним скрипнул. Долго смотрел на Михаила, на его руки.
— Руки не конторские, — сказал он. — Чьих будешь?
— Тихонов. Отец слесарь, на Затоне мастерская.
— Слесарь. — Борис кивнул каким-то своим мыслям. — Оно и видно. Контора тебя ещё не обтесала.
Он встал, прошёлся по бытовке, поправил на стене застеклённую рамку. Михаил пригляделся. Под стеклом висела смета, пожелтевшая, отпечатанная на машинке. Сверху от руки: «1991». Висела на стене, как другие вешают грамоту.
— Первый мой объект, — сказал Борис, не оборачиваясь. — Котельная в Емельяново. Я её сложил так, что и сейчас стоит. Тридцать лет. Знаешь почему? Потому что положил, сколько надо, а не сколько осталось. И ночью спал крепко.
Он повернулся.
— Власов твой тоже строит. Только его дома через десять лет потекут, а он к тому времени продаст и забудет. Я свои тридцать лет смотрю каждый день. Он свои — нет.
Борис снова оглядел Михаила. Долго.
— Голову вижу: ты эту схему за минуту разложил, я бы дольше копался. И руки отцовские. Что ж ты на чужого дядю работал, с такой головой? — Он качнул головой. — Ладно. Чего теперь делать думаешь?
— Не знаю, — честно сказал Михаил.
Борис хмыкнул.
— «Не знаю». Двадцать три года, голова варит, руки на месте, а он не знает. — Старик поискал на столе, нашёл огрызок карандаша и клочок бумаги, написал несколько цифр и протянул через стол. — На. Телефон мой. Не для жалоб. Надумаешь делом заняться, своим, не дядиным, позвонишь. Может, и сговоримся. А нет, так нет, неволить не стану.
Михаил взял бумажку. Цифры были написаны твёрдой рукой, привычной к чертежам.
— Иди, грейся дома, — сказал Борис и надел очки. — И куртку купи. Не май месяц.
Домой Михаил добрался затемно. Город к вечеру выстыл совсем, фонари стояли в морозном тумане размытыми пятнами, от Енисея тянуло сыростью и железом.
В подъезд он не пошёл. Свернул во двор, к гаражам, где у отца была мастерская. Из-под жестяных ворот пробивался свет, слышался ровный визг болгарки. Отец работал.
Михаил остановился у ворот. На выключателе снаружи темнел масляный отпечаток отцовской ладони, въевшийся за годы. Этот отпечаток он знал с детства.
В кармане лежали две вещи. Бумажка с телефоном Бориса и ключ на 17.
Сейчас он откроет ворота, и отец поднимет голову от верстака, и спросит без слов, одними глазами, как спрашивал всегда. И придётся сказать. Что ушёл. Что на карте полтора месяца и больше ничего. Что мать опять будет считать копейки на лекарства.
А ещё придётся сказать то, чего он и сам пока не решался додумать до конца. Что новую тёплую работу искать не станет. Что в кармане лежит телефон ворчливого старика и Михаил собирается позвонить по нему и начать своё дело: без денег, без имени, без единого заказа. Рискнуть всем, чего у него не было.
Он достал ключ и зажал в кулаке. Металл нагрелся от тела, стал тёплым, своим.
Болгарка за воротами смолкла. Стало тихо. Отец услышал шаги.
— Кто там? — донеслось изнутри.
Михаил перехватил ключ поудобнее, выдохнул облако пара и толкнул ворота.
— Это я, пап. Я ушёл с работы. И, кажется, придумал, что делать дальше.
Следующая глава: