«Я не живописец». Эту фразу он повторял с упрямством человека, которого пытаются переодеть в чужое платье. Микеланджело Буонарроти писал её в письмах из Рима, бросал в лицо папе, рычал на помощников. И всё-таки лежал на спине под сводом Сикстинской капеллы четыре года, и краска капала ему в глаза.
В марте 1508 года ему тридцать три. За плечами уже «Пьета» в соборе Святого Петра и флорентийский «Давид», из-за которого толпа на площади Синьории молчала, как в храме. Он скульптор. Каррарский мрамор, резец, пыль, въевшаяся в волосы. Живопись для него ремесло низшее, женское, годное для тех, кто не умеет вынимать фигуру из камня. Так он считал и не скрывал.
И тут его вызывает Юлий II.
Папа из рода делла Ровере был человеком войны больше, чем молитвы. Его прозвали папой-воином, и прозвище шло ему как доспех. Он хотел гробницу. Огромную, как империя, со статуями пленников, с пророками, с собственной фигурой над всем этим мраморным войском. Заказ должен был стать делом жизни Микеланджело, и тот сорвался в Каррару выбирать глыбы.
Потом всё рассыпалось. Папа охладел, денег не дал, к себе не пустил. Микеланджело уехал во Флоренцию в ярости, написав, что если папе он понадобится, пусть ищет в другом месте. Это был почти бунт. Помирились с трудом, через посольство.
И вот когда художник ждал возвращения к мрамору, Юлий объявил новую затею: расписать потолок капеллы своего дяди, Сикста IV. Тысяча с лишним квадратных метров свода. Двадцать метров над полом. Сырая штукатурка, фреска, техника, которой Микеланджело почти не знал.
Он был уверен, что это интрига. За ней стоял, как он подозревал, архитектор Браманте, родственник молодого Рафаэля. Расчёт казался простым: дать скульптору заведомо непосильное дело, чтобы тот опозорился, а место первого художника Рима осталось за другими. Доказательств у нас нет, версия идёт от ученика и биографа Асканио Кондиви и подхвачена Вазари. Но Микеланджело верил в неё до конца жизни.
Он отказывался. Писал, что не его это ремесло. Предлагал передать заказ Рафаэлю. Папа не слушал. Юлий вообще плохо слушал.
В мае 1508 года договор подписан. Сумма по тем временам внушительная, три тысячи дукатов. И начинается то, что сам Микеланджело потом назовёт мучением.
Первые месяцы он работает с помощниками, выписанными из Флоренции. Среди них Граначчи, друг детства. Они знают фреску лучше него. Но Микеланджело смотрит на их куски штукатурки и понимает, что ему этого мало. Он почти всех отсылает. Остаётся горстка растирателей красок и подмастерьев для черновой работы. Свод он будет писать сам.
Появляются первые фигуры, и тут случается беда. Штукатурка плесневеет. Сырость поднимается, краска идёт пятнами, лица пророков покрываются белёсой коркой. Микеланджело в отчаянии бежит к папе и говорит, что предупреждал: не его это дело. Юлий отправляет к нему Сангалло, тот объясняет про известь, про состав интонако, про сухой воздух. Работу переделывают. Свод снова чист.
Он строит свои леса. Не висячие, как предложил Браманте, а опирающиеся на консоли в стенах. Браманте, по словам Кондиви, хотел дырявить свод. Микеланджело отказался портить будущую роспись и придумал конструкцию сам. Это первое его столкновение с архитектурой как ремеслом. Не последнее.
Дальше начинается работа, которой в истории искусства равных немного.
Он пишет лёжа. Точнее, запрокинув голову, стоя на лесах. Распространённый образ художника, лежащего навзничь, идёт от позднейших гравюр и не совсем точен: помост был наклонным, мастер работал в полусогнутом положении, задрав лицо к своду. Краска текла по лбу, по бороде, в глаза. В сонете к другу Джованни да Пистойя он сам опишет, как от этой позы изогнулась спина, выпятился живот, борода смотрит в небо, а кисть капает на лицо. И добавит горькую строку: «Я не на месте, я не живописец».
Этот сонет дошёл до нас. Подлинный, в собственной рукописи. Сбоку на листе он нарисовал себя: тощая фигура задрала руку к потолку, как будто проклинает свод.
Лето в Риме душное. Зимой в капелле холодно, краска ложится плохо. Юлий торопит. Папа поднимается по лесам сам, в тиаре и тяжёлых одеждах, цепляется за перекладины. Спрашивает: – Когда кончишь?
Микеланджело отвечает: – Когда смогу.
Папа однажды ударил его палкой за это «когда смогу». В тот же вечер прислал триста дукатов и извинение через камергера. У обоих были тяжёлые характеры. Они ругались, расходились, мирились. Юлий понимал, кого держит на лесах.
В 1510 году деньги кончились. Папа уехал на войну с французами под Болонью. Микеланджело поехал за ним выбивать жалованье. Догнал, получил, вернулся. Работа продолжается.
К августу 1511 года готова первая половина свода. Леса снимают. Капеллу открывают для публики. Рим идёт смотреть.
Среди первых был Рафаэль. Молодой, светлый, обаятельный, любимец всех, кого Микеланджело раздражал. Он стоит под сводом долго. Что он почувствовал, мы не знаем. Но в его «Афинской школе», которая пишется тогда же в соседних залах ватиканских станц, появляется новая фигура: мрачный, тяжёлый Гераклит, опершийся на куб, в сапогах каменотёса. Лицо узнаваемое. Это Микеланджело. Рафаэль вписал его в свою фреску после того, как увидел свод. Признание соперника, сделанное молча, через краску.
Вторая половина свода пишется иначе. Микеланджело уже знает технику. Фигуры становятся крупнее, смелее, отчаяннее. Сотворение Адама, где палец почти касается пальца. Бог, отделяющий свет от тьмы, написанный, по преданию, за один световой день работы по сырой штукатурке. Пророки и сивиллы, развернувшиеся в позах, которые на полу скульптор лепил бы в мраморе.
Сикстинский потолок открыли целиком 31 октября 1512 года, в канун Дня всех святых. Юлий служил вечерню. Меньше чем через четыре месяца он умер.
Микеланджело вернулся к мрамору. К той самой гробнице, ради которой его когда-то и звали в Рим. Из всего огромного замысла он успеет сделать малую часть, и Моисей в Сан-Пьетро-ин-Винколи это обломок несбывшегося. Гробница станет, как он сам говорил, трагедией его жизни.
А потом, через двадцать с лишним лет, его опять загонят на леса. Уже другой папа, Павел III, прикажет расписать алтарную стену той же капеллы. «Страшный суд». Микеланджело будет ему отказывать так же, как отказывал Юлию. И так же сдастся. И снова напишет фреску, перед которой потом будут спорить, молиться и закрашивать наготу.
Любопытная вещь. Человек, всю жизнь твердивший, что он не живописец, дал европейской живописи два её главных потолка и одну из главных стен. Его презрение к кисти было настоящим. И его власть над кистью тоже.
Он умер 18 февраля 1564 года в Риме, восьмидесяти восьми лет. На столе у него остались инструменты скульптора. Над гробом во Флоренции, куда тайно увезли тело, поставили статуи трёх его искусств: живопись, скульптуру, архитектуру. Скульптуру в центре. Так распорядился Вазари, знавший, кого хоронит.
Сикстинский свод тем временем продолжал жить своей жизнью. Его коптили свечи, его пытались чистить, его в конце XX века отмыли почти до первоначального цвета, и тогда заговорили о том, что Микеланджело был ещё и великим колористом. Он, который кричал, что он не живописец.
Иногда думаешь: что чувствовал бы он, узнав, что миллионы людей толпятся под его сводом, а к незаконченной гробнице Юлия идут редкие путешественники, и Моисей стоит в боковой римской церкви почти в одиночестве. Кого ему было бы жаль больше: себя или мрамор, который так и не стал тем, чем должен был стать.
А вы как считаете, чья судьба здесь горше: художника, прославленного не в своём ремесле, или ремесла, которое он любил и не успел договорить до конца?