Когда Август умирал в Ноле, рядом с ним была только она. Светоний пишет, что последние слова император произнёс, обняв жену: – Ливия, помни о нашем браке. Живи и прощай. Ей было семьдесят один. Им предстояло прожить порознь ещё пятнадцать лет, и эти годы оказались не менее громкими, чем прежние пятьдесят два вместе.
Рим знал её под именем Ливия Друзилла. Знал и боялся.
Она родилась в 58 году до нашей эры, в семье Марка Ливия Друза Клавдиана. Род Клавдиев был один из самых древних и заносчивых в городе: о Клавдиях говорили, что они умеют ненавидеть веками. Отец Ливии выбрал сторону республиканцев, сражался при Филиппах против Октавиана и Антония и после поражения покончил с собой в палатке. Дочери было тогда около пятнадцати.
К этому времени её уже выдали замуж за родственника, Тиберия Клавдия Нерона, человека старше её почти вдвое. Он тоже воевал против Октавиана, потом против него же поднимал восстание в Перузии. Когда город пал, семья бежала: сначала в Неаполь, потом в Сицилию, к Сексту Помпею, потом в Грецию. На руках у Ливии был маленький сын, будущий император Тиберий. Тацит сухо отметит, что младенца проносили сквозь вражеские патрули, зажимая ему рот.
Вот всё, что нужно знать о её юности. Дочь покончившего с собой отца. Жена беглеца. Мать ребёнка, которого однажды пришлось прятать в плаще.
Она вернулась в Рим по амнистии в 39 году до нашей эры. Беременная вторым сыном, Друзом. И тут случилось то, что современники не могли объяснить иначе как страстью: Октавиан, наследник Цезаря, хозяин половины римского мира, увидел её на чьём-то приёме и потерял голову.
Ему было двадцать четыре. Ей девятнадцать. Оба состояли в браке. Его жена Скрибония как раз рожала ему дочь Юлию. Её муж был ещё жив и под боком.
Октавиан развёлся в день, когда Скрибония произвела на свет ребёнка. Тиберия Нерона уговорили уступить жену; на свадьбе он же, по обычаю, выдавал её замуж, как отец выдаёт дочь. Беременная чужим ребёнком невеста стояла рядом с будущим первым человеком империи. Жрецы, по свидетельству Диона Кассия, запрашивали особое разрешение коллегии понтификов: брак с беременной от другого мужчины противоречил обычаю. Разрешение, разумеется, дали.
Рим хохотал, шептался, сочинял эпиграммы. И ошибался во всём.
Потому что это была не страсть. Точнее, не только страсть. Это был расчёт двоих очень умных людей, и Ливия в этом расчёте была равной стороной.
Октавиану нужна была кровь древних аристократических родов рядом с собственной, плебейской по сути, родословной. Клавдии давали ему то, чего не дала бы ни одна богатая выскочка. Ливии нужно было то, что давал он: безопасность для сыновей, имя, положение, возвращение из небытия беглянки. Они сошлись как два расчётливых партнёра и прожили вместе пятьдесят два года, чего в римской знати того века не делал почти никто.
Детей у них так и не родилось. Был один мертворождённый. Больше Ливия не зачала. И это, как ни странно, стало одной из главных причин её долгого влияния: она была не матерью наследников, а женщиной, которую муж выбрал не за чрево.
Что она делала эти пятьдесят два года?
Внешне – ничего, что выходило бы за рамки приличия. Античные авторы повторяют почти теми же словами: пряла шерсть, ткала тоги мужу собственными руками, носила скромное платье, ходила в храмы, держала дом. Август хвастался гостям, что одет в то, что соткали жена, сестра и дочь. Образец римской матроны старого образца, какой её мечтали видеть моралисты.
Внутри этого фасада шла другая жизнь.
К Ливии шли с прошениями. Через неё провинциалы добивались гражданства; через неё цари вассальных царств получали аудиенцию. Иудейский царь Ирод, человек, знавший толк в опасных женщинах, поддерживал с ней личную переписку и завещал ей часть имущества. Она содержала собственную клиентелу, своих вольноотпущенников, свою сеть. Дион Кассий приводит её разговор с мужем после раскрытия заговора Гнея Корнелия Цинны. Август колебался. Ливия предложила простить заговорщика: жестокость рождает новых заговорщиков, милосердие обезоруживает. Август послушал. Цинна жил, стал консулом и умер своей смертью.
Это римская историография любит вспоминать, когда хочет показать её с лучшей стороны. Но римская историография любит и другое.
У Августа была единственная родная дочь, Юлия, от той самой Скрибонии. Веселая, остроумная, своенравная, не похожая на мачеху ни в чём. Августу очень нужен был наследник своей крови. Он выдавал Юлию замуж трижды: за племянника Марцелла, за полководца Агриппу, потом за собственного пасынка – старшего сына Ливии, Тиберия. От первых двух браков родились внуки: Гай и Луций Цезари, которых Август усыновил и готовил в преемники. Был ещё третий внук, Агриппа Постум.
И вот тут начинается то, за что Ливию не любили уже две тысячи лет.
Марцелл умер в 23 году до нашей эры, девятнадцати лет, после короткой болезни в Байях. Агриппа умер в 12 году до нашей эры. Гай Цезарь умер в 4 году нашей эры от раны, полученной в Армении. Луций Цезарь умер двумя годами раньше, в Массилии, от внезапной болезни. Агриппа Постум был сослан на остров Планазию и убит сразу после смерти Августа.
Один за другим из жизни ушли все, кто стоял между сыном Ливии и троном.
Тацит, писавший век спустя, не утверждал прямо. Он делал хуже: он намекал. О Марцелле бросил, что мачеха была «искусна в средствах». О Гае и Луции писал, что «слишком уж кстати» унесла их судьба. О самом Августе намекнул, что Ливия подала ему отравленные фиги с дерева, которое тот любил трогать в саду. О ссылке Постума на остров намёк превратился в обвинение: устроила она. Об убийстве Постума сразу после смерти Августа: приказала она.
Современная историография относится к этому скептически. Цепочка случайных смертей в семье, где почти все умирали от лихорадок и ран, не редкость для эпохи. Отравить четверых на расстоянии в десятки лет, в разных провинциях, в окружении собственных слуг и врачей, технически почти невозможно. Но репутация уже сложилась. Рим, который не мог объяснить иначе, почему всё так удобно сложилось для её сына, объяснил единственным доступным способом: ведьма. Отравительница. Мачеха римского образца.
Несправедливо? Может быть. Случайно? Тоже вряд ли. Она действительно хотела престола для сына. Она действительно много лет шла к этому. И в конце действительно получила.
Когда Август умер 19 августа 14 года нашей эры в Ноле, рядом с ним была одна Ливия. По официальной версии, она вышла к народу и объявила о смерти мужа уже после того, как из Иллирика прибыл Тиберий и был провозглашён принцепсом. По неофициальной – она задержала известие на сутки, чтобы сын успел прибыть и принять власть без сумятицы. Это не отравление. Это умение в нужный момент закрыть дверь.
Август завещанием усыновил её. Ливия Друзилла из рода Клавдиев стала Юлией Августой. Впервые в Риме женщина получила официальный титул, образованный от имени принцепса. Жрицей культа обожествлённого Августа сенат назначил её. Ей выделили ликтора. На монетах появилось её изображение в облике богинь – Цереры, Юстиции, Пиетас.
Сын, став императором, оказался в положении, которое его явно не устраивало.
Тиберий был сложным человеком. Замкнутым, недоверчивым, привыкшим, что мать решает за него и о нём. Пятнадцать лет он провёл рядом с матерью на вершине власти – и пятнадцать лет тяготился этим. Тацит пишет, что когда сенат предложил называть его «сыном Юлии» наряду с «сыном божественного Августа», Тиберий запретил. Когда сенат хотел поставить ей алтарь, он отказал. Когда она просила у него места для своих клиентов, он отказывал чаще, чем соглашался. В конце концов он уехал на Капри и больше не вернулся в Рим, даже на её похороны.
Она умерла в 29 году нашей эры, восьмидесяти шести лет. Тиберий не приехал. Тело несколько дней ждало погребения. Завещание, в котором она оставила распоряжения и наследства, он не утвердил. Божественных почестей, о которых просил сенат, не дал. Только Калигула, её правнук, через десять лет выплатил завещанные ею деньги. Только Клавдий, её внук, в 42 году нашей эры наконец провёл её обожествление. Diva Augusta. Богиня-Августа.
Между ней и сыном, ради которого она прожила всю жизнь, в последние годы стояла стена.
Так какой же она была?
Не той ведьмой, что у Роберта Грейвса в романе. Не той святой, что на ритуальных монетах. Где-то посередине стояла очень умная, очень терпеливая женщина, выросшая среди войн и проскрипций, потерявшая отца самоубийцей, бегавшая с младенцем по чужим городам, и однажды решившая, что больше так жить не будет ни она, ни её сыновья.
Она выбрала путь через спальню принцепса. Это был самый прямой путь, который Рим оставлял женщине её круга. И прошла его лучше всех своих современниц.
Дион Кассий приводит маленькую деталь, которая стоит всех патетических рассуждений. Уже глубокой старухой Ливия спросила одного из друзей, чем она удержала Августа так долго. Тот ответил коротко: – Тем, что сама была безупречно целомудренна, делала всё, что ему приятно, не любопытствовала о его делах и притворялась, что не замечает его увлечений.
Четыре правила. Каждое из них – маска. Каждое из них она носила пятьдесят два года, не снимая.
А что было под маской, римские историки не узнали. И мы уже не узнаем.
Если читать о ней долго, рано или поздно ловишь себя на странной мысли: историки не простили ей того, что она победила в их собственной игре. По их правилам. Молча. Из тени. Без единой битвы, без единого закона на своё имя. Что вы об этом думаете – повезло Риму с такой первой императрицей или Тацит был всё-таки прав?