— Ты не поверишь, что я увидела на записи. Я сама не верю. Но теперь я боюсь засыпать.
— Покажи.
— Нет. Ты испугаешься. Я и так сплю с включённым светом.
— Кать, ты меня пугаешь. Мы живём на одной лестничной клетке семь лет. Ты всегда была самой спокойной из всех. Даже когда у Петровны взорвался чайник, ты просто вышла и сказала: «Вызовите МЧС». А теперь ты боишься спать. Что на той записи?
— Ир, правда, не надо.
— А вот теперь я требую. Или я звоню твоей маме в Нижний и говорю, что ты в психозе.
— Не звони маме. Она и так… она говорила мне продать эту квартиру после бабушки. Я не послушалась.
— Так что на записи?
— Там… там зеркало.
— В каком смысле зеркало?
— В старом шкафу. Помнишь, я тебе показывала? Бабушкин шкаф. С мутным зеркалом. Я его хотела выбросить, но рука не поднялась. А теперь… Ир, ты сидишь?
— Сижу.
— На записи видно, как в этом зеркале появляется кто-то. Человек. Тёмная фигура. Стоит спиной. Потом исчезает.
— Может, блик?
— Я двадцать раз пересмотрела. Даша приходила. Даша, которая в айти. Она сказала, что это не артефакт сжатия и не пыль.
— Даша — скептик.
— Вот именно. И она побледнела. Она вообще никогда не бледнеет. Даже когда мы фильм ужасов смотрели в кинотеатре, она ела попкорн и смеялась. А тут она посмотрела на меня и сказала: «Катя, я не знаю, что это. Мне страшно».
— Господи… А что кот?
— Агат? Он каждую ночь в три ноль шесть идёт к этому шкафу и шипит. Не мяукает. Не фыркает. Именно шипит. Как на врага. Шерсть дыбом, глаза горят. А потом ровно в три ноль девять замолкает, обходит комнату и уходит спать. Как будто кого-то прогнал.
— А ты не думала… ну, мыши там?
— Мыши? Ира, мы живём на восьмом этаже. И если бы это были мыши, он бы шипел каждую ночь в разное время. А тут как по часам. Три ноль шесть. Минута в минуту.
— У тебя есть какие-нибудь… ну, знаешь… версии?
— Какие версии? Я учитель литературы. Я верю в Достоевского и в таблицу умножения. В привидения я не верю. Но я своими глазами видела, как ручка шкафа поворачивается сама собой.
— Что?!
— Вчера на записи. Кот шипит. И тут — ручка. Медленно. Сначала вниз, потом на место. А в зеркале… в зеркале на секунду появилось лицо.
— Лицо?
— Расплывчатое. Без чётких черт. Но я клянусь — оно улыбалось.
— Катя, ты меня пугаешь. Прямо до дрожи.
— А я? Я после этого выбежала на кухню, выпила стакан воды трясущимися руками. Агат сидел в коридоре и смотрел на шкаф. Не отводил глаз. Я ему сказала: «Я вынесу этот шкаф завтра. Обязательно». А он не сводит с меня глаз. Как будто хочет сказать: «Ты не вынесешь».
— А почему не вынесешь?
— Потому что бабушка завещала не трогать. Сказала: «Шкаф останется здесь. И зеркало не выносить». Я тогда подумала — старые причуды. А теперь…
— А теперь?
— А теперь я боюсь, что старые причуды были не причудами. Что бабушка знала что-то. Она никогда не подходила к этому шкафу после девяти вечера. Говорила: «Зеркало не любит темноты». Я смеялась.
— А сейчас не смеёшься.
— Сейчас я сплю с включённым светом. И в туалет хожу с фонариком на телефоне. И Агата не выпускаю из спальни. А он всё равно уходит. Ровно в три ноль шесть. Я просыпаюсь от того, что его нет рядом. Иду в гостиную. А он уже там. Стоит перед шкафом и шипит. И по полу… Ира, по полу бежит холод. Даже через тапки чувствуется. И пахнет сырой землёй и сухой листвой. Как в склепе. Хотя на улице зима и окна закрыты.
— Господи Иисусе…
— А вчера я не пошла смотреть. Я осталась в спальне, накрылась одеялом с головой и заткнула уши. Но всё равно слышала. Этот звук. Низкий. Горловой. Будто кто-то большой шипит. Не кот — через кота. Как будто сам воздух шипит.
— Катя, а может, тебе батюшку позвать?
— Я не верю в батюшек.
— А в зеркальные фигуры веришь?
— Ир, я не знаю, во что я верю. Я знаю только, что сегодня оставлю камеру снова. И буду смотреть в прямом эфире. С планшета. Лёжа в спальне.
— А если что-то пойдёт не так?
— Что может пойти не так? Это же просто шкаф. Просто зеркало. Просто кот. Я взрослая женщина. У меня два высших образования. Я не должна бояться старой мебели.
— И тем не менее боишься.
— И тем не менее.
Екатерина отключила звонок и положила телефон на тумбочку. Её пальцы дрожали. Она посмотрела на свои руки — тонкие, бледные, с облупленным маникюром. Руки учительницы, которая проверяет тетради до полуночи, а потом не может уснуть, потому что в голове крутятся это дурацкое шипение и запах земли. Она вздохнула и перевела взгляд на Агата. Кот лежал на её подушке, свернувшись клубком. Белый, с черным пятном на груди, похожим на опрокинутый треугольник. Восемь лет назад она взяла его из приюта — маленького, напуганного, с перебитой лапой. Тогда ему было два месяца. Сейчас он был полновластным хозяином этой квартиры. И хозяин, похоже, вёл свою войну.
— Агат, — позвала она тихо. — Иди ко мне.
Кот приоткрыл один глаз. Золотой. Холодный. Посмотрел на неё так, как смотрит старый воин на новобранца — с жалостью и превосходством. И снова закрыл.
— Вот и поговорили, — прошептала Екатерина.
Она встала с кровати и накинула бабушкин халат. Синий, с вышитыми васильками. Халат пах нафталином и чем-то сладким — старыми духами, которые бабушка покупала в переходе метро. Екатерина не стирала его после её смерти. Она вообще ничего не меняла в этой комнате. Бабушкина кровать — там теперь спит она. Бабушкино кресло — там лежит Агат. Бабушкин шкаф. Ах да, шкаф.
Она вышла в коридор. Половица под ногой скрипнула — та самая, которую бабушка называла «вещуньей». Если скрипит — к гостям. Екатерина усмехнулась. Какие гости в три часа ночи? Хотя… она не была ни в чём уверена.
Гостиная встретила её полумраком. Уличный фонарь светил сквозь занавески, рисуя на полу жёлтые полосы. Шкаф стоял в углу. Старый, дубовый, с резными карнизами. Ему было лет шестьдесят. Бабушка купила его на барахолке ещё в восьмидесятых. И всегда говорила: «Эта вещь с характером». Екатерина тогда не понимала. Теперь начинала понимать.
Зеркало на дверце было мутным. В нём отражалась комната как сквозь пелену — расплывчато, искажённо. Иногда Екатерине казалось, что отражение запаздывает на долю секунды. Она поворачивается, а в зеркале она всё ещё смотрит прямо. Такое невозможно, конечно. Это игра света и усталости. Но всё равно неприятно.
Она подошла к штативу, на котором крепилась веб-камера. Дешёвая китайская модель, купленная год назад для онлайн-уроков. Красный глазок светодиода горел — камера была готова к записи. Екатерина проверила угол обзора. Шкаф попадал в кадр целиком. Зеркало — тоже. И половина комнаты, где обычно сидел кот.
— Всё, Агат, — сказала она, вернувшись в спальню. — Сегодня мы посмотрим правде в глаза. Или в зеркало.
Кот не ответил. Он спал.
Екатерина легла, натянула одеяло до подбородка и взяла планшет. Экран засветился — приложение камеры показывало гостиную в реальном времени. Серая картинка с инфракрасной подсветкой. Шкаф выглядел как чёрный провал. Зеркало — как бельмо. Ничего не происходит.
Она смотрела на часы в углу экрана. 2:45. 2:50. 2:55. Кот в спальне пошевелился, зевнул и спрыгнул с кровати. Екатерина почувствовала, как он прошёл по её ногам через одеяло. Тёплый, тяжелый. Потом услышала, как его когти цокают по паркету в коридоре. Он шёл в гостиную.
— Время, — прошептала она.
Планшет показывал пустую комнату. Потом в кадр вошёл Агат. Он сел перед шкафом, прямо напротив зеркала. Хвост трубой. Уши прижаты. И замер. Не шипел. Ждал.
Екатерина смотрела на таймер: 3:04. 3:05. Стрелка перевалила на 3:06.
И тогда кот зашипел.
Даже через динамик планшета это было жутко. Низкий, вибрирующий звук — не домашнее рычание, а нечто дикое, первобытное. Шерсть на загривке Агата встала дыбом, превратив его в белое облако с черной звездой на груди. Глаза горели — два жёлтых огня в инфракрасной подсветке. Он ударил лапой по полу. Ещё раз. И ещё. Как будто отгонял невидимую тварь.
А потом Екатерина увидела это.
В зеркале.
Сначала ей показалось, что там просто изменился оттенок. Чуть темнее. Чуть гуще. Но нет — там что-то было. Фигура. Человеческая. Стояла спиной. Плечи, спина, тёмное пятно на месте головы. Не шевелилась. Просто стояла. Две секунды. Может, три. И исчезла.
Кот зашипел громче. И в тот же миг — Екатерина готова была поклясться — ручка на дверце шкафа медленно повернулась вниз. Как будто кто-то изнутри хотел открыть. Но не открыл. Ручка вернулась на место.
А в зеркале — ещё на долю секунды — мелькнуло лицо. Без черт. Без глаз, без губ. Просто овал. Но она почувствовала, что оно улыбается. Как это возможно — чувствовать улыбку лица без рта? Она не знала. Но ощутила всем нутром: холод, пробежавший по позвоночнику, был именно от этой улыбки.
Кот замолчал ровно в 3:09. Он медленно обошёл комнату по периметру — сначала вдоль стены с окном, потом мимо дивана, потом мимо книжного стеллажа. Остановился в дверях, посмотрел на шкаф и ушёл в коридор.
Екатерина выронила планшет. Она сидела на кровати, прижимая колени к груди, и мелко тряслась. Не от холода — от страха. От того, что она только что видела своими глазами. Не на записи, не в пересказе — вживую. Прямо сейчас.
— Спокойно, — сказала она вслух. Голос прозвучал чужой. — Спокойно. Это не может быть реальным. Это усталость. Это глюк. Это…
Она не договорила. Потому что Агат вернулся. Он сел на пороге спальни и уставился на неё. Не спускал глаз. В них не было страха. В них было что-то другое. Спокойствие. Или смирение. Или предупреждение.
— Что? — спросила Екатерина. — Что ты хочешь мне сказать?
Кот моргнул медленно — один раз. И посмотрел в сторону гостиной.
— Ты хочешь, чтобы я пошла туда? Сейчас? Нет. Ни за что.
Она встала, на ватных ногах дошла до кухни, налила стакан воды из кувшина. Руки тряслись так, что половина расплескалась на стол. Выпила залпом. Холодная вода обожгла горло. Стало чуть легче.
— Я вынесу этот шкаф завтра, — прошептала она. — Обязательно. Вынесу. Вызову грузчиков. Или сама разберу на части. Но его здесь не будет. Понял?
Она обращалась к коту. Кот сидел в коридоре и смотрел на неё. И не отводил взгляда.
В гостиной снова запахло сырой землёй. И сухой листвой. Как в старом парке в октябре. И воздух стал густым — его можно было пить, как кисель. Екатерина замерла. Она чувствовала, как этот запах подбирается к ней, обволакивает плечи, шею, лицо. Как будто кто-то дышит ей в затылок.
Она медленно обернулась.
Никого.
Только часы на микроволновке показывали 3:12.
— Агат, — позвала она. — Иди сюда. Пожалуйста.
Кот не двинулся с места. Он сидел на том же коврике в коридоре и смотрел в сторону шкафа. Или в сторону Екатерины? Или сквозь неё?
Она зажмурилась. Посчитала до десяти. Открыла глаза. Запах исчез. Воздух снова стал обычным. Часы показывали 3:14.
— Это была истерика, — сказала она себе. — Просто истерика на нервной почве. Завтра я всё проверю. Завтра я вынесу шкаф. Завтра я позвоню психиатру. Или батюшке. Или Даше. Или всем сразу.
Она вернулась в спальню, упала на кровать и натянула одеяло до самых глаз. Планшет лежал на полу — экран погас. Она не стала его поднимать. Ей не хотелось смотреть на запись. Она и так всё помнила.
— Завтра, — прошептала она, проваливаясь в тяжёлый сон без сновидений.
Агат зашёл в спальню через десять минут. Прыгнул на кровать, улёгся у неё в ногах и стал смотреть на дверь. Не спал. Ждал. Он знал, что это не кончилось. Что завтра в 3:06 всё повторится. И послезавтра. И через неделю. Пока она не сделает то, что должна сделать. Но что именно — кот не знал. Он чувствовал только одно: тот, кто стоял спиной в зеркале, не уйдёт сам. Его надо выгнать. А шипение — единственное оружие, которое у них было.
На часах в коридоре пробило половину четвёртого. Город за окном спал. Дзержинск дремал в своих промзонах и панельных башнях. А в квартире на восьмом этаже дышала тишина. И в этой тишине кто-то невидимый медленно водил пальцем по мутному зеркалу старого шкафа. Оставляя следы, которые исчезали через секунду. Словно писал невидимые письма в мир живых.
Екатерина спала и видела во сне бабушку. Бабушка стояла у того самого шкафа, запертого на ключ, и говорила: «Никогда не открывай. Там не вещи. Там ожидание». А потом бабушка обернулась, и на месте её лица была та самая расплывчатая улыбка.
Екатерина проснулась в холодном поту ровно в 6:00 утра. За окном серело. Агат сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Он даже не обернулся, когда она позвала его.
— Агат?
Кот медленно повернул голову. В его глазах не было ничего, кроме усталости. Той усталости, которая бывает у существ, вынужденных каждую ночь сражаться с тем, кого никто не видит.
— Сегодня, — сказала Екатерина твёрдо. — Сегодня я вынесу этот шкаф.
Она встала, налила себе кофе, выпила его стоя, обжигаясь, и набрала номер Даши.
— Приезжай, — сказала она вместо приветствия. — Мне нужна помощь.
— Что случилось?
— Ты всё увидишь. Я сохраню запись.
— Кать, ты меня пугаешь.
— Я себя пугаю. Приезжай.
Она бросила телефон на диван и пошла в гостиную. Шкаф стоял на месте. Зеркало отражало её — усталую, взлохмаченную, с красными глазами. Екатерина подошла ближе. Осторожно. Как к зверю. Протянула руку и коснулась ручки.
Металл был холодным. Обычным. Ничего странного.
Она потянула на себя. Дверца открылась со скрипом. Внутри пахло деревом, пылью и чем-то сладковатым — бабушкиными духами. На полках лежали стопки постельного белья, старые журналы «Работница», коробка с ёлочными игрушками. Всё как обычно.
— Ты просто старый шкаф, — сказала Екатерина. — Просто старый шкаф с мутным зеркалом. И ничего больше.
Агат, стоявший в дверях, фыркнул. Очень выразительно. Как будто сказал: «Ну-ну».
Она закрыла дверцу и отошла на три шага. На четыре. На пять.
— Даша приедет в одиннадцать, — сказала она себе. — Вместе посмотрим запись. Вместе решим, что делать. Может быть, я схожу к неврологу. Может быть, это мигрень с аурой. Бывает же.
Она улыбнулась собственной лжи. Не бывает мигрени с поворачивающейся ручкой. Не бывает мигрени с улыбающимся лицом в зеркале.
— Но бывает безумие, — прошептала она. — Безумие бывает.
Агат подошёл к ней и потёрся о ногу. Она наклонилась и погладила его по голове. Тёплый, живой, настоящий. Единственное, в чём она была уверена в этой квартире.
— Ты же не дашь мне сойти с ума, правда? — спросила она.
Кот поднял голову и громко мяукнул. Обычно. По-домашнему. Как будто обещал.
Но в три часа ночи он снова будет шипеть. И она снова будет смотреть. И камера будет записывать. И кто-то в зеркале будет улыбаться.
***
— Даша, ты уверена, что нам стоит это делать?
— Кать, мы уже всё решили. Ты сама сказала: шкаф надо вынести. Я приехала помогать. Давай не трусь.
— Я не трушу. Я… я чувствую себя дурой. Взрослая женщина, учитель литературы, а боится старого шкафа.
— Ты боишься не шкафа. Ты боишься того, что в зеркале. И правильно делаешь. Я тоже боюсь, хотя видела запись всего один раз.
— Даш, а если там правда что-то есть? Не глюк, не блик, не пыль?
— Тогда мы вынесем шкаф, и оно уйдёт вместе с ним. Логично?
— Не знаю. Бабушка говорила…
— Бабушка говорила много чего. Ты сама рассказывала. «Не подходи после девяти», «зеркало не любит темноты». Но бабушки уже нет. А ты есть. И ты имеешь право жить без ночных кошмаров.
— Агат не спит по ночам. Он всё время на посту.
— Агат — кот. Он шипит на пылесос и на собственную тень. Может, там просто мышь завелась за шкафом?
— Даша, ты видела запись. Ты видела ручку. Ты видела лицо в зеркале.
— Видела. И до сих пор не могу объяснить. Поэтому я за то, чтобы вынести шкаф сегодня же. Прямо сейчас. Без грузчиков — сами. Разберём на части, вытащим в коридор, потом вызовем мужиков, чтобы вынесли на помойку.
— А если оно не уйдёт?
— Тогда вызовем батюшку. Или экзорциста. Или продадим квартиру и уедем в тёплые края. Кать, хватит. Давай работать.
Екатерина вздохнула и взяла отвёртку. Агат сидел на диване и наблюдал за ними с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем скептическое. Он не мешал. Не шипел. Просто смотрел. Как режиссёр на репетиции.
— Иди сюда, старый, — позвала его Даша. — Иди на руки.
Кот не двинулся.
— Гордый, — усмехнулась Даша. — Весь в хозяйку.
— Он всегда такой, когда чужие. Привыкнет.
Даша подошла к шкафу и дотронулась до ручки.
— Холодная, — сказала она. — Обычное дерево. Ничего страшного.
— Открывай уже.
Даша потянула на себя. Дверца скрипнула. Внутри пахло пылью, старым деревом и той сладковатой ноткой, которую Екатерина всегда считала бабушкиными духами.
— Красивый, — сказала Даша, заглядывая внутрь. — Резьба ручная. Такие сейчас за бешеные деньги продают. Может, не надо на помойку? Может, продать?
— Нет. Я хочу, чтобы его не было в моей квартире.
— Хорошо, не кипятись. Давай смотреть, что там внутри.
Они начали вынимать вещи с верхней полки. Постельное бельё в стопках. Старые покрывала. Коробка с новогодними игрушками — стеклянные шары, которые помнили ещё советские ёлки. Потом журналы. «Работница», «Крестьянка», подшивки «Огонька» за восемьдесят какой-то год.
— Всё вытащили? — спросила Даша.
— С верхней — да. Теперь средняя полка.
Екатерина замерла. Она посмотрела на среднюю полку и не поверила своим глазам. Полка была пуста. Абсолютно. Только слой пыли, ровный, нетронутый, лежал на деревянной поверхности. Как будто на ней никогда ничего не стояло.
— Где шкатулка? — спросила она чужим голосом.
— Какая шкатулка?
— Красного дерева. С перламутром. Бабушкина. Она всегда здесь лежала. Всегда. Я видела её неделю назад, когда искала старое фото.
— Может, ты её переложила?
— Я ничего не перекладывала. Я вообще боюсь к ней прикасаться. Бабушка сказала: не открывать. Никогда. Я даже не знаю, что внутри.
— А вдруг бабушка сама её убрала до смерти?
— Бабушка три года назад умерла. И после её смерти я точно видела шкатулку здесь. На этой полке. Я помню, как она блестела на солнце. Перламутр переливался.
— Тогда куда она делась?
— Я не знаю.
Екатерина опустилась на колени и заглянула под шкаф. Ничего. Антресоли? Она выбежала в коридор, встала на табуретку, открыла дверцу над входной дверью. Старые лыжи, коробки с обувью, ёлка в чехле. Никакой шкатулки.
— Под кроватью? — крикнула Даша из гостиной.
— Сейчас.
Она зашла в спальню, опустилась на четвереньки и заглянула под кровать. Пусто. Только пара пыльных клубков шерсти — Агат постарался.
— На кухне? В серванте?
— Даша, я везде смотрела . Но её нет. Я знаю, что её нет.
Кот Агат сидел на пороге гостиной и смотрел в угол, где стоял шкаф. Он не шипел. Не мяукал. Он молчал. И это молчание было страшнее любого звука.
— Агат, — позвала Екатерина. — Ты видел, кто взял шкатулку?
Кот медленно перевёл взгляд на неё. Посмотрел. И снова уставился на шкаф.
— Он знает, — тихо сказала Даша. — Но не говорит.
— Коты не говорят, Даш.
— А призраки не поворачивают ручки шкафов. И всё же.
Екатерина села на пол, прямо посреди гостиной, и обхватила голову руками. Внутри нарастало что-то липкое, холодное, невыносимое. Это был не просто страх. Это было чувство, что реальность дала трещину. Что мир, который она считала прочным и предсказуемым, вдруг пошёл рябью, как дешёвый кинескоп.
— Нам надо позвонить твоей маме, — сказала Даша.
— Нет.
— Катя, если шкатулка исчезла сама собой, это уже не просто странности. Это…
— Что это?
— Это то, чего я не могу объяснить. А я должна всё объяснять. Я айтишник. Для меня чудо — это когда код компилируется с первого раза.
— Мама знает про шкатулку. Она всегда говорила: «Не трогай, не открывай, не выноси из дома».
— Так может, она знает, что внутри?
— Она сказала: «Я не знаю и знать не хочу».
— Тогда зачем она запрещала?
— Бабушка запрещала. А мама просто передала.
Екатерина взяла телефон и долго смотрела на экран. Пальцы сами набрали номер матери.
— Алло? Катя? Ты почему в такое время? Уроки отменили?
— Мам, у меня пропала шкатулка.
— Какая шкатулка?
— Бабушкина. Красное дерево, перламутр. Которая стояла в шкафу на средней полке.
— Ты её открывала?
— Нет. Я никогда её не открывала. Она просто исчезла. Мам, что в ней было?
— Я не знаю.
— Ты врёшь. Ты знаешь. Бабушка тебе говорила.
— Катя, не надо.
— Мама, пожалуйста. У меня кот каждую ночь шипит на шкаф. В зеркале появляется чья-то тень. А теперь ещё и шкатулка пропала. Я боюсь. Я очень боюсь.
— Выезжай из квартиры.
— Куда?
— Ко мне. В Нижний. Временно.
— Я не могу бросить квартиру. И Агата.
— Катя, эта квартира всегда была странной. Я сама уехала оттуда, как только смогла. Бабушка… бабушка знала что-то, чего не должна была знать. Она в молодости ходила к одной старухе в деревню. Та что-то ей дала. Сказала: «Это будет хранить твой род». Бабушка положила это в шкатулку и заперла. И сказала: «Никогда не открывать. Если откроешь — выпустишь то, что держать нельзя».
— Так что там? Золото? Драгоценности?
— Я не знаю. Но бабушка плакала, когда говорила об этом. Катя, прошу тебя. Уезжай.
— Я не уеду, пока не найду шкатулку.
— Ты её не найдёшь. Если она исчезла сама — значит, то, что внутри, решило выйти.
— Мам, ты говоришь загадками. Я учитель литературы, я люблю загадки. Но не в собственной квартире.
— Дочка, закрой шкаф. Забей дверцу доской. И уезжай.
— Я подумаю.
— Не думай. Делай.
Мать бросила трубку. Екатерина посмотрела на тёмный экран и перевела взгляд на Дашу.
— Она сказала: «То, что внутри, решило выйти».
— И что это значит?
— Я не знаю. Но тётя Полина, наверное, знает. Бабушкина двоюродная сестра. Она в деревне живёт.
— Позвони ей.
— У неё нет телефона. Только стационарный. И она не берёт трубку после восьми вечера. Боится мошенников.
— Кать, сейчас одиннадцать утра.
— Тогда позвоню.
Она набрала длинный междугородний номер. Долгие гудки. Потом скрипучий голос:
— Алло?
— Тётя Полина? Это Катя. Внучка Александры Ивановны.
— Саши? Царствие небесное. А чего звонишь?
— У меня пропала бабушкина шкатулка. Та, красная, с перламутром.
Молчание в трубке было таким долгим, что Екатерина подумала — отключилась.
— Тётя Полина?
— Ты её открывала?
— Нет. Она просто исчезла. С полки. А пыль вокруг нетронутая.
— Ох, Саша, Саша… Что ж ты наделала…
— Тётя Полина, что в шкатулке?
— Скажу, но ты не пугайся.
— Я уже боюсь. Дальше некуда.
— Дальше есть куда. Там зуб твоей прабабки. И фотокарточка. Мужчина, в гимнастёрке. Довоенный. Твоя прабабка его любила, а он не вернулся с фронта. Пропал без вести в сорок третьем. Она так и не вышла замуж. Только потом, уже в пятидесятых, родила твою бабку от другого. Но того, первого, не забыла. Хранила его фото и зуб свой — на память. А когда умерла, бабка твоя положила их в шкатулку и сказала: «Теперь он не уйдёт. Он будет с нами, пока шкатулка закрыта».
— То есть там душа? Душа того солдата?
— Не душа. Не знаю, как назвать. Память. Любовь. То, что не умирает. Бабка твоя её заперла. А теперь, видать, замок истончился. Шкатулка исчезла — значит, он вышел.
— Кто — он?
— Тот, кто семьдесят лет ждал, когда его отпустят. Только он ждал не смерти. Он ждал, чтобы его вспомнили. А ты не вспоминала. Ты шкатулку даже в руки не брала. Вот он и решил сам напомнить.
— И что мне делать?
— Найди шкатулку. И не смотри в зеркала после полуночи.
— Тётя Полина, она пропала. Я не могу её найти.
— Значит, она тебя найдёт сама. Когда будет готова. А ты пока молись. И кота слушай. Коты видят таких.
— Тётя Полина, я не умею молиться.
— Научишься. Страх — хороший учитель.
Трубку положили. Екатерина опустила руку с телефоном и посмотрела на Дашу. Та сидела на диване, прижимая к себе Агата. Кот не вырывался. Он даже мурлыкал — впервые за день.
— Что она сказала? — спросила Даша.
— Что в шкатулке зуб и фотография. И что оттуда кто-то вышел.
— Кто?
— Солдат. Пропавший без вести. Которого прабабка любила.
— Кать, это уже не мистика. Это какой-то… народный ужастик.
— А ты видела запись. Ты видела ручку. Ты видела лицо в зеркале.
— Видела. И теперь не знаю, что думать.
— Я тоже не знаю. Но я не уеду.
— А зря.
Екатерина подошла к шкафу и закрыла дверцу. Положила руку на мутное зеркало. Стекло было холодным. Обычным. Ничего не дрожало, не мерцало, не шептало.
— Ты здесь? — спросила она шёпотом. — Ты вышел из шкатулки и теперь здесь? Покажись.
Ничего не произошло.
— Катя, прекрати, — сказала Даша. — Ты себя накручиваешь.
— А если нет?
— Тогда мы всё равно ничего не сделаем до вечера. Давай заколотим шкаф плёнкой или скотчем. На ночь. И посмотрим, что будет.
— А камера?
— Камера будет работать.
Они нашли рулон широкого скотча и заклеили дверцы шкафа крест-накрест. Агат наблюдал с дивана, не выражая никаких эмоций. Потом они выпили чай на кухне. Молча. Каждая думала о своём.
— Оставайся сегодня у меня, — сказала Екатерина.
— Я и так останусь, — ответила Даша. — Не брошу же я тебя с твоим солдатом.
— Он не мой.
— Пока нет. Но, судя по всему, хочет им стать.
— Даша, прекрати. Мне и так страшно.
— Извини. Защитная реакция. Когда страшно, я начинаю шутить.
— Я заметила.
Вечер наступил быстро. За окном стемнело, фонари зажглись, и город погрузился в свою обычную зимнюю дрёму. Снег валил крупными хлопьями. Дворник снизу скрёб лопатой по асфальту — ритмично, успокаивающе.
— Может, сегодня ничего не будет? — спросила Даша, когда они улеглись в спальне на раскладной матрас. — Может, нам показалось?
— Увидим.
В 2:30 Екатерина проснулась от того, что Агат спрыгнул с кровати. Она открыла глаза и посмотрела на планшет. Камера транслировала гостиную. Шкаф стоял на месте. Скотч на дверцах был цел.
— Иди сюда, — позвала она кота.
Но Агат не послушался. Он вышел в коридор. Екатерина села на кровати. Даша спала рядом и даже не пошевелилась. Тихо. Спокойно. Слишком спокойно.
В 3:05 Агат зашипел.
Но шипение шло не из гостиной. Оно шло из прихожей.
Екатерина вскочила, нашарила ногами тапки и выбежала из спальни. Даша что-то пробормотала во сне, но не проснулась.
В прихожей горел ночник — маленькая лампочка в розетке. Агат сидел перед входной дверью. Его спина была выгнута дугой, шерсть стояла дыбом, и он шипел — низко, басовито, страшно. Глаза горели тем же жёлтым огнём, что и по ночам в гостиной.
— Агат, что там? — прошептала Екатерина.
Кот не ответил. Он смотрел на дверь.
Она подошла к двери, прильнула к глазку. Лестничная клетка была пуста. Никого. Только голый жёлтый свет лампы на площадке.
— Там никого, — сказала она коту.
Кот зашипел громче.
Екатерина набралась смелости и открыла дверь. Щелчок замка показался оглушительным в тишине. Она выглянула на площадку — пусто. Ни соседей, ни звуков. И только на половичке — прямо перед её дверью — лежал сухой кленовый лист.
— Откуда? — прошептала она.
Лист был жёлтым, с чёткими прожилками, как будто только что упал с дерева. Но на улице была зима. Снег. Мороз. Не могло быть листьев.
Она взяла лист в руки. Он был сухим, ломким. Похрустел между пальцами. Ни запаха. Ничего.
— Агат, — позвала она.
Кот сидел уже не перед дверью. Он сидел в углу прихожей, забившись между стеной и вешалкой, и смотрел вверх. На потолок.
Екатерина подняла голову. На потолке, прямо над углом, расплывалось мокрое пятно. Круглое. Ровное. Как будто кто-то пролил ведро воды, но сверху — восьмой этаж. Соседи сверху не могли затопить — они уже месяц в отъезде.
— Что это? — спросила она вслух.
Продолжение здесь:
Друзья! Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше.