Глава 2
Нежданная гостья
Прошла неделя.
Кира обживалась в квартире так, будто жила здесь всегда.
На кухне появилась её кофемашина, которую она привезла откуда-то на такси. В ванной, на полочке, где раньше стоял только Ларисин крем и зубная щётка, выстроилась батарея баночек с корейскими этикетками. В прихожей прибавились две пары туфель и белые кроссовки.
А ещё Кира завела привычку разговаривать по телефону в коридоре. Громко. По два часа.
– Нет, Свет, ты не понимаешь. Тут три комнаты. Три! В Москве! На Ломоносовском! Это же золотое дно.
Лариса слышала каждое слово через тонкую стенку.
– Конечно, продавать. Зачем мне доля в натуре? Мне деньги нужны. Пусть выкупает или продаём целиком.
Продаём.
Лариса сидела на кровати и смотрела в стену. На стене висела фотография: они с Геннадием в Крыму, две тысячи четвёртый год. Он в панамке, она в сарафане, оба загорелые, смеющиеся. Позади море.
Двадцать шесть лет. Ремонты, переезды, болезни, ссоры, примирения. Она выхаживала его после сердечного приступа в две тысячи семнадцатом. Три месяца не спала нормально, кормила с ложки, возила на процедуры. А он потом встал, окреп и сказал: «Лариска, без тебя я бы не выжил».
И вот теперь его дочь, которая видела отца от силы раз в пять лет, хотела продать квартиру, в которой Лариса прожила половину жизни.
Вечером она набралась смелости.
– Кира, нам нужно поговорить.
– Давайте. – Кира отложила телефон.
Они сели на кухне. Друг напротив друга. Между ними стоял чайник и тарелка с печеньем, которое принесла Тамара Степановна.
– Я слышала ваш разговор. Про продажу.
Кира не смутилась.
– Подслушивали?
– Стены тонкие.
– Ну да, квартира старая. Ещё один аргумент в пользу продажи.
Лариса стиснула зубы.
– Я никуда не поеду. Это мой дом.
– Это и мой дом тоже, – Кира подалась вперёд, и в её голосе появилась сталь. – По закону. И я имею право распоряжаться своей долей.
– Четвертью.
– Что?
– Четвертью. Не половиной. Я была у юриста.
Кира помолчала. Потом усмехнулась.
– Хорошо. Четвертью. Но даже четверть квартиры на Ломоносовском стоит приличных денег. И я хочу их получить.
Лариса посмотрела ей в глаза. Серые, как у Геннадия. Та же форма, тот же холодный блеск, когда он злился.
– У меня нет таких денег.
– Тогда продаём.
– Нет.
– Тогда я подам в суд на выделение доли. И вам назначат сособственника. Может быть, меня. А может, кого-то, кому я продам свою часть. Вы этого хотите?
Лариса встала. Колени дрожали, но голос она удержала ровным.
– Я хочу, чтобы ты ушла из моей кухни.
Кира пожала плечами, забрала свою чашку и удалилась в кабинет.
Письмо
Ответ из нотариальной палаты пришёл через десять дней.
Лариса забрала конверт из почтового ящика утром, когда Кира ещё спала. Руки тряслись. Она прошла на кухню, села, положила конверт перед собой.
Белый, казённый, с синим штампом.
Минуту сидела просто так. Смотрела на него. Потом вскрыла.
Внутри лежало уведомление и копия документа.
Завещание существовало.
Геннадий Петрович Рябов составил его четырнадцатого марта две тысячи двадцать второго года. За четыре года до кончины.
Лариса читала медленно, водя пальцем по строчкам, как в детстве, когда только училась разбирать буквы.
«Всё имущество, принадлежащее мне на праве собственности, в том числе долю в квартире по адресу...»
Она перечитала дважды.
Трижды.
Всё имущество Геннадий завещал ей. Ларисе Павловне Рябовой, жене.
Всё.
Включая свою долю в квартире.
Лариса отложила бумагу и долго сидела неподвижно. За окном каркала ворона. На плите остывал чайник. Часы с кукушкой тикали, как тикали все эти годы.
Он знал. Он всё продумал. Основательный, аккуратный Геннадий, который даже носки складывал по парам и подписывал папки фломастером, позаботился и об этом.
А ей не сказал. Почему?
Потому что не хотел, чтобы она думала о том, что когда-то оставит ее . Потому что берёг её от этих мыслей. Вот так: молча сходил к нотариусу, молча всё оформил и молча жил дальше, зная, что она будет защищена.
Слёзы покатились сами. Не горькие. Благодарные.
Разговор, которого не ждали
Кира вышла из комнаты около одиннадцати. В шёлковом халате, с мокрыми волосами.
– Доброе утро, – она потянулась к кофемашине.
– Сядь, – сказала Лариса.
Что-то в её голосе заставило Киру обернуться. Она посмотрела внимательно, нахмурилась и села.
Лариса положила копию завещания на стол. Развернула к Кире.
Та читала быстро. Брови поднимались всё выше и выше, пока не замерли у самой линии волос. Потом лицо окаменело.
– Это... когда?
– Четыре года назад.
– Он... всё? Всё вам?
Лариса кивнула.
Кира откинулась на стуле. Побледнела. На скулах проступили красные пятна.
– Значит, мне ничего.
– По завещанию, да.
– Замечательно. Просто замечательно.
Она встала, прошлась по кухне. Остановилась у окна. Лариса видела, как напряглись её плечи под тонким шёлком, как пальцы вцепились в подоконник.
– Он и при жизни обо мне не думал, – голос Киры стал тихим и хриплым. – А после смерти и подавно.
Лариса не ответила. Не потому что нечего было сказать, а потому что слова, которые просились на язык, были слишком острыми для этого утра.
Кира повернулась.
– Вы, наверное, счастливы.
– Нет.
– Нет?
– Кира, мне пятьдесят четыре года. Муж умер. Я одна. В какой вселенной я могу быть счастлива?
Пауза. Длинная, тягучая, как ириска.
Кира вдруг села обратно. Как-то разом обмякла, будто из неё выдернули стержень.
– Знаете, что самое обидное? Я ведь не из-за квартиры приехала. То есть из-за квартиры тоже. Но не только.
– А из-за чего?
– Я думала... – Кира замялась. Впервые с момента своего появления она выглядела не уверенной хозяйкой положения, а растерянной девочкой. – Я думала, может, хоть здесь от него что-то осталось. Какая-то часть. Запах, вещи, я не знаю. Следы.
Лариса смотрела на неё и вспоминала ту маленькую тихую девочку с косичками, которая рисовала лошадей фломастерами в углу их гостиной, в двухтысячном году. Двадцать шесть лет назад.
– Его куртка висит в прихожей, – сказала Лариса негромко. – И книги в кабинете. И удочки на балконе. Он всё собирался на рыбалку, да так и не собрался.
Кира опустила голову.
– Он мне звонил иногда. Редко. На день рождения и на Новый год. Говорил одно и то же: «Ну как ты, дочка? Держись». И вешал трубку. Три минуты максимум.
– Я знаю.
– Знаете?
– Он при мне звонил.
Кира подняла глаза.
– И вы... не злились?
– На что?
– Что он мне звонит. Что я существую.
Лариса вздохнула. Встала, налила два чая. Поставила один перед Кирой.
– Кира, я никогда на тебя не злилась. Ты его дочь. Это не моё дело, злиться.
– А чьё?
– Его. Это были его отношения с тобой. Его вина. Его выбор. Не мой.
Кира обхватила чашку обеими ладонями и долго молчала. Чай остывал, и от него поднимался пар, тонкий, почти невидимый.
– Мама всегда говорила, что он бросил нас из-за вас.
– Я знаю, что она так говорила.
– Это правда?
– Нет. Мы с Геннадием познакомились через два года после его развода. Он сам ушёл. Не к кому-то, а от кого-то. Я появилась потом.
Кира подняла чашку, сделала глоток. Руки у неё чуть дрожали.
– Мне мама другое рассказывала. Всю жизнь.
– Я не буду спорить с твоей мамой. Но документы в ЗАГСе можно проверить. Развод в девяносто шестом, наш брак в девяносто восьмом.
Тишина.
– Я вам не верю, – сказала Кира. Но сказала это без прежней стали в голосе. Скорее, по привычке.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3: