Глава 3
Нежданная гостья
Фотоальбом
Вечером Лариса достала из шкафа старый альбом.
Она не планировала этого. Просто искала квитанцию за электричество и наткнулась на толстый бордовый переплёт с золотым тиснением «Наша семья».
Села на диван, раскрыла.
Первые страницы. Свадьба. Геннадий в костюме, с гвоздикой в петлице. Она в белом платье, которое шила сама по выкройке из журнала «Бурда». Оба молодые, нелепые, счастливые.
Дальше. Отпуск в Анапе. Ремонт квартиры: Геннадий в заляпанной краской футболке, с валиком в руках, улыбается. Новый год, две тысячи третий: ёлка до потолка, мишура, на столе оливье в хрустальной салатнице.
И между страницами, вложенная, как закладка, маленькая фотография. Чёрно-белая, с обтрёпанными краями. Девочка лет пяти в клетчатом платье, с двумя бантами, прижимает к себе плюшевого зайца.
На обороте рукой Геннадия: «Кира, 1997».
Он хранил её здесь. В семейном альбоме. Между свадебными снимками и отпускными. Рядом с ёлкой и оливье.
Лариса долго смотрела на фотографию. Потом встала и постучала в дверь кабинета.
– Да? – Голос Киры был глухим, как из-под одеяла.
– Можно?
– Входите.
Кира лежала на диване, уткнувшись в телефон. Глаза красные.
Лариса протянула ей фотографию.
– Это было в нашем альбоме. Между свадебными фотографиями.
Кира взяла. Посмотрела. Перевернула. Прочитала надпись.
И вот тогда она заплакала. По-настоящему, навзрыд, как не плачут взрослые уверенные женщины с хорошими юристами и кофемашинами. Как плачет маленькая девочка с бантами, которая всю жизнь ждала, что папа о ней вспомнит.
Лариса села рядом. Не обнимала, не гладила по голове. Просто сидела. Рядом.
Утро перемен
На следующий день Кира вышла из комнаты поздно. Без макияжа, в мятой футболке, с распущенными волосами. Выглядела моложе и как-то мягче.
– Лариса Павловна.
– Да?
– Я вчера позвонила своему юристу. Сказала, что претензий не имею.
Лариса поставила чайник.
– Ты не обязана...
– Я знаю, что не обязана. Я хочу. – Кира помолчала. – Завещание оспаривать не буду. Папа так решил, значит, у него были причины.
– У него были причины, – подтвердила Лариса.
– Я понимаю. Вы были с ним все эти годы. А я нет.
Она сказала это без упрёка. Констатация. Сухая, как медицинский диагноз.
– Но у меня есть просьба.
– Какая?
– Можно я заберу ту фотографию? Свою.
– Конечно.
– И... – Кира покрутила в руках чашку. – Можно мне иногда приезжать? Не жить. Просто... заходить. На чай. Посмотреть его вещи. Удочки там, книги.
Лариса смотрела на неё и видела Геннадия. Его глаза, его упрямый подбородок, его привычку крутить что-нибудь в руках, когда нервничает.
– Приезжай, – сказала она. – Когда захочешь.
Сборы
Кира уехала через два дня.
Собиралась быстро, деловито, складывая вещи в тот же чёрный чемодан. Кофемашину забрала. Баночки из ванной забрала. Туфли и кроссовки.
В прихожей остановилась. Обернулась.
– Спасибо, Лариса Павловна.
– За что?
– За то, что не выгнали сразу. Я бы на вашем месте выгнала.
– Нет. Ты бы тоже не выгнала.
Кира усмехнулась. На этот раз улыбка получилась настоящая, живая, с ямочками на щеках. Ларисе показалось, что именно так улыбался Геннадий, когда шутил за ужином.
– Может быть. Не знаю. – Кира открыла дверь, выкатила чемодан на площадку. – Я позвоню.
– Позвони.
Дверь закрылась.
Лариса прислонилась к стене и выдохнула. Первый полный выдох за три недели. Будто все эти дни она дышала вполсилы, экономила воздух, и вот наконец можно было набрать полную грудь.
Прошла в кабинет. На диване осталась аккуратно сложенная стопка постельного белья. На столе, возле Геннадиевых книг, стояла рамочка с фотографией. Новая, стеклянная.
Лариса подошла ближе.
В рамочке была фотография Геннадия. Не молодого, не свадебного, а недавнего, года за два до смерти. Он стоял на балконе с удочкой в руках и смеялся.
На обратной стороне рамки, на бумажной вкладке, Кириным почерком было написано: «Папе. С опозданием на всю жизнь».
Тамара Степановна
Вечером Лариса спустилась к соседке.
Тамара открыла сразу, будто стояла за дверью.
– Ну? Уехала?
– Уехала.
– Слава богу! Садись, я пирог поставила. С яблоками.
Они сидели на маленькой кухне, пили чай и ели пирог. За окном темнело, и фонари зажигались один за другим, как будто кто-то невидимый шёл по улице и зажигал их спичкой.
– Тамара Степановна, а вы знали, что у Геннадия завещание?
– Нет. Откуда?
– А он вам ничего не говорил? Вы же дружили.
– Дружили, да. Но про такие вещи мужики не рассказывают. Он вообще про серьёзное молчал.
Лариса кивнула.
– Он и про Киру молчал. Почти не рассказывал. А оказалось, её фотография лежала в нашем семейном альбоме двадцать лет.
– Ишь ты, – тихо сказала Тамара и покачала головой. – Вот ведь человек был. Молчун, а всё внутри держал.
– Всё внутри, – согласилась Лариса.
Она откусила кусок пирога. Яблоки были кисловатые, тесто чуть пересушенное. Идеальный Тамарин пирог.
– А девочка-то как? Не злая уехала?
– Нет. Не злая.
– Ну и хорошо. А то я уже собиралась к участковому идти. На всякий случай.
Лариса улыбнулась. Впервые за долгое время.
Воскресенье
В воскресенье Лариса проснулась в семь.
Встала, прошла на кухню, поставила чайник. Всё как обычно. Но что-то изменилось.
Она не сразу поняла что. Постояла у окна, глядя на двор. Василич сидел на своей лавке. Воробьи суетились на ветке старого каштана. Женщина из соседнего подъезда выгуливала пуделя в красном комбинезоне.
Потом поняла.
Тишина в квартире стала другой. Не пустой, не давящей. Просто тихой. Как будто квартира наконец выдохнула вместе с ней.
Лариса достала из шкафа альбом. Раскрыла на том месте, где лежала Кирина фотография. Там осталась вмятина на бумаге, маленький прямоугольный след.
Она подумала минуту. Потом пошла в кабинет, взяла со стола рамочку с фотографией Геннадия и удочкой. Принесла в гостиную. Поставила на полку, рядом с часами.
«Папе. С опозданием на всю жизнь».
Чайник закипел. Лариса налила чай. Один. Себе.
Вторую чашку она больше не ставила.
Телефон зазвонил в полдень.
– Лариса Павловна? Это Кира. Я доехала.
– Хорошо.
– Я... хотела сказать. У папы в кабинете, на верхней полке, стоит коробка. Деревянная, с резным узором. Я её заметила, но не стала открывать. Мне кажется, вам стоит посмотреть, что внутри.
– Почему ты сама не открыла?
– Потому что это ваш дом. И его вещи. А я... я пока просто дочь, которая учится стучать в дверь, прежде чем входить.
Лариса помолчала.
– Спасибо, Кира.
– До свидания, Лариса Павловна.
– До свидания.
Она положила телефон. Пошла в кабинет. Встала на цыпочки, достала с верхней полки деревянную коробку. Маленькую, размером с книгу, с резным узором из листьев.
Открыла.
Внутри лежали письма. Стопка, перевязанная бечёвкой. И сверху, на первом конверте, рукой Геннадия было написано: «Кире. Когда будет готова».
Лариса бережно закрыла коробку. Поставила на стол.
Письма она читать не стала. Это были не её письма.
Она достала телефон и набрала номер.
– Кира? Приезжай в субботу. Тут для тебя кое-что есть. От папы.
На том конце было тихо. Потом Кира сказала: «Хорошо» таким голосом, каким говорят, когда слёзы уже стоят в горле, но держишь, держишь изо всех сил.
Лариса нажала отбой.
Села за стол. Допила остывший чай.
За окном воробьи всё так же суетились на ветке каштана. Василич спрыгнул с лавки и неторопливо пошёл через двор, помахивая рыжим хвостом.
Жизнь продолжалась. Не та, которую она планировала. Не та, к которой готовилась. Но всё-таки продолжалась.
И в этой жизни, как оказалось, было место не только для горя. Для прощения тоже.
Предыдущая глава 2:
Конец