Часть 13. Глава 30
Утром следующего дня Рубцова не появилась на пятиминутке. Не пришла в ординаторскую, не потребовала ночные сводки, не зашла ни в одну из операционных, хотя обычно именно с этого начинался её каждый рабочий день. Некоторые даже поговаривали, что таким образом Таисия Петровна восполняет нехватку жизненной энергии. Для сотрудников госпиталя отсутствие начальника выглядело почти невероятным.
За недели совместной работы все привыкли, что Рубцова оказывается на месте раньше остальных и первой включается в работу, какой бы тяжёлой ни была предыдущая смена. Даже если у неё в кабинете накопилась целая гора неподписанных документов. Она всегда считала, что спасение раненых важнее заполнения бумажек, чем сильно нервировала своего помощника, старшего сержанта Свиридова. Но он, разумеется, на начальство никак повлиять не мог.
Первым неладное заметил Соболев. Сначала решил, что начальник госпиталя проспала или разговаривает с кем-то из врачей в другом блоке. Однако проходили минуты, а она так и не появилась. Тогда Дмитрий попросил жену после обхода, который невозможно было отменить ни при каких обстоятельствах, сходить поискать майора: сначала заглянуть в её приёмную, затем отправиться в комнату.
– Дима, а как ты думаешь, что случилось? Почему она не пришла? – спросила Прошина.
– Не знаю, она вчера провела операцию, потом ушла, и всё.
– Зато я знаю, – подала голос старшая медсестра Петракова.
Все хирурги разом обернулись к ней, и Галина Николаевна рассказала о вчерашнем трагическом происшествии. Что Рубцова совершила ошибку, вследствие которой скончался пациент, – буквально истёк кровью.
– А почему же она никого из нас не позвала? – недоумённо спросил Бушмарин.
– Во-первых, вы все были заняты на других операциях. Во-вторых, видимо, самолюбие не позволило Таисии Петровне обратиться за помощью, – ответила Петракова. – К тому же всё произошло довольно быстро. Едва ли кто-нибудь из вас успел бы ей помочь.
– Ну и дела… – задумчиво произнёс Соболев. – Ладно, Екатерина Владимировна. И тем не менее, сходите, пожалуйста, узнайте, где можно найти Рубцову.
На рабочем месте Таисии Петровны не оказалось, поэтому доктор Прошина пошла в жилой модуль. Она подошла к двери и несколько раз осторожно постучала. Ответа не последовало. Доктор подождала ещё немного, затем негромко окликнула Рубцову по имени-отчеству, но за дверью по-прежнему стояла тишина. Лишь после этого Прошина медленно нажала на ручку, подумав, что дверь может быть отперта. Так и оказалось.
– Таисия Петровна, вы здесь? – Екатерина Владимировна приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
В ответ – тишина. Доктор прошла в комнату, включила свет. Внутри царил образцовый порядок, и – никого. Она вернулась в приёмную и спросила у Свиридова, не заходил ли он в кабинет руководства.
– Никак нет, Екатерина Владимировна, – ответил старший сержант. – С первого дня вступления в должность товарищ майор запретила мне так делать. У меня даже ключей нет от её кабинета.
– Запасной-то есть?
– Так точно.
– Доставай, будем дверь открывать.
– Да, но без решения Таисии Петровны…
– Константин, ситуация у нас такая. За всё время её пребывания здесь ещё не было такого случая, чтобы Таисия Петровна не приходила на планёрку в хирургический корпус. Больше того, она запретила проводить планёрки без своего участия. И тут вдруг сегодня её нет. Понимаешь, что это может означать?
– Никак нет, – немного растерянно произнёс Свиридов.
– Вот и я не знаю. А выяснить мы обязаны. Или ты хочешь, чтобы я сюда позвала майора Соболева?
– Я сейчас же найду ключи, – ответил помощник. Он покопался в ящике стола, достал оттуда ключ, подошёл к стоящему поодаль тяжёлому сейфу. Открыл его, затем ещё маленькое отделение, вытащил оттуда ключ от кабинета Рубцовой и протянул доктору Прошиной:
– Только вы, пожалуйста, сами, я не буду.
– Хорошо.
Екатерина Владимировна подумала было, что, может быть, в самом деле стоит позвать мужа, но решила, это только затянет странную ситуацию. Поэтому подошла к двери, постучала и, не услышав ответа, отперла и раскрыла. Заглянув внутрь, замерла от удивления. Оказалось, что начальник госпиталя у себя. Причём, судя по внешнему виду, жива и даже, вероятно, почти здорова.
Рубцова сидела там же, где и вчера, когда пришла в кабинет после трагической операции. Она даже не сменила одежду. На столе лежал чистый бланк рапорта о смерти пациента, рядом – ручка, которой она так и не воспользовалась. Казалось, за всю ночь она ни разу не пошевелилась. Лицо её было неподвижным, а взгляд остановился где-то за пределами комнаты, словно она продолжала видеть перед собой вовсе не кабинет, а операционный стол.
– Таисия Петровна, – тихо позвала Прошина, подходя с опаской. – Таисия Петровна, вы меня слышите?
Рубцова подняла голову не сразу. Движение было медленным, будто требовало от неё заметного усилия. Глаза покраснели от бессонницы, веки воспалились, а лицо за одну ночь словно постарело ещё на несколько лет.
– Слышу, – негромко ответила она. – Что случилось?
Доктор Прошина, сама не зная почему решила солгать (может, потому что решила, эта информация позволит оживить Таисию Петровну, вывести её из состояния нервного шока, в котором та явно пребывала):
– Вас ждут в операционной. За ночь поступили пятеро раненых, все тяжёлые. Соболев уже работает, Бушмарин. Завьялов и Литвинова также заняты. Свободных хирургов больше нет. Нам вас очень не хватает.
Рубцова медленно покачала головой. Она не спорила и не пыталась оправдаться. Эти несколько простых движений выглядели так, словно каждое из них доставляло ей физические муки.
– Не могу, – тихо сказала она. – Не сегодня. Я… больше не могу оперировать.
Прошина вошла в кабинет, но остановилась у самого порога, не нарушая привычную для Рубцовой дистанцию. За эти несколько недель она, как ей казалось, хорошо изучила характер начальницы и понимала, что сейчас не помогут ни слова сочувствия, ни попытки поддержать её. Жалость Таисия Петровна всегда воспринимала почти как оскорбление. Поэтому Екатерина Владимировна заговорила спокойно, стараясь опираться только на факты.
– Таисия Петровна, там лежат люди, – произнесла она. – Они ещё живы и ждут помощи. Если вы не выйдете в операционную, кто-то из них может не дождаться своей очереди. Вчера произошла трагедия, которую уже нельзя изменить. Но то, что случится сегодня, зависит от решения, которое вы примете сейчас.
Рубцова долго смотрела на неё, словно не сразу поняла смысл сказанных слов. В её глазах не было ни раздражения, ни обиды, ни привычной холодной требовательности. Осталась только тяжёлая, почти физически ощутимая опустошённость.
– А если я снова ошибусь? – спросила она. – Если следующий тоже умрёт из-за меня?
Доктор Прошина выдержала её взгляд.
– Вы можете ошибиться, как любой хирург, – спокойно ответила она. – Такое происходит с каждым из нас. Человеку свойственно ошибаться. Не совершает ошибок лишь тот, кто ничего не делает. Вот ваш предшественник, например, полковник Романцов, который много лет проработал в своей поликлинике терапевтом, здесь постарался отстраниться от лечебной работы, чтобы не наделать ошибок. Вы же не хотите ему уподобиться? К тому же из-за того, что вчера случилось, вы не перестали быть тем врачом, который спас тысячи людей. Буду с вами предельно откровенна, Таисия Петровна. Характер у вас не подарок. Вы жёсткий руководитель и не совсем справедливый. Точнее, не всегда. Но в этом госпитале не найдётся ни одного хирурга, который бы не признавал ваш высокий профессионализм.
Рубцова медленно опустила глаза.
– Вчера я своими руками убила человека, – упрямо повторила она.
– Нет, – негромко сказала Прошина. – Вы потеряли пациента. Это страшно. Но это не одно и то же. Вам напомнить поговорку про персональное кладбище каждого врача?
– Для меня – одно и то же, – ответила Рубцова после долгой паузы. – Двадцать пять лет я была уверена, что могу отвечать за каждое своё движение. Вчера этой уверенности не стало. Если я снова встану к столу и опять ошибусь, уже не смогу оправдаться ни перед собой, ни перед памятью этого мальчишки.
Прошина не стала возражать. Она понимала, что никакие доводы сейчас не способны пробиться сквозь чувство вины, которое полностью завладело Рубцовой. Иногда человеку необходимо самому пройти через собственную боль, и окружающие бессильны ускорить этот путь.
– Хорошо, – тихо сказала она. – Я передам Соболеву, что вы не придёте. Но если вы всё-таки измените решение, мы будем вас ждать, – осторожно закрыла дверь и ушла.
Рубцова снова осталась одна. Кабинет погрузился в тишину. Она сидела неподвижно, как и прежде, не замечая времени, продолжая смотреть на пустой лист бумаги, словно именно в нём скрывался ответ, которого никак не могла найти.
Примерно через час в дверь снова постучали. На этот раз вошёл Соболев. Он только что закончил операцию, даже не успел как следует вытереть вспотевшее лицо. Едва закончив, переговорил с женой и сразу отправился в кабинет начальства.
– Таисия Петровна, – начал он спокойно. – Я знаю, что сейчас вам тяжело. Но госпиталь по-прежнему действует. Люди продолжают поступать. Им нужен хирург, которому можно доверить самые сложные операции. И этим специалистом были и остаётесь вы.
Она медленно покачала головой.
– Нет, Дмитрий Михайлович. После вчерашнего я не имею права брать в руки скальпель. Уже допустила ошибку, которая стоила человеку жизни.
– Вы допустили ошибку, – ответил доктор Соболев. – Это правда. Но ошибка и преступление – разные вещи. Не стоит превращать одно в другое только потому, что вам сейчас больно.
Рубцова устало прикрыла глаза.
– Для меня разницы нет. Если человек умер из-за моего движения, значит, ответственность лежит на мне. Если сегодня погибнет ещё кто-то, я этого уже не выдержу.
Военврач Соболев подошёл ближе и остановился напротив её стола. Несколько секунд молчал, словно подбирая слова, которые она действительно сможет услышать и принять.
– Послушайте меня внимательно, – сказал он наконец. – Мы в зоне боевых действий. Каждый день выбираем не между хорошим и плохим, а между плохим и ещё худшим. Если останетесь в кабинете, кто-то умрёт просто потому, что рядом не оказалось хирурга вашего уровня. Вы можете сколько угодно обвинять себя за вчерашний день, но сегодняшние раненые не имеют к нему никакого отношения. Они нуждаются не в вашем раскаянии, а в ваших руках. И тому же отсутствие командира превращает наше подразделение в толпу растерянных людей. Не только одно хирургическое отделение, Таисия Петровна, зависит от вашей работоспособности, но и все другие, – эти слова прозвучали жёстко, почти так же, как обычно говорила сама Рубцова.
Соболев не пытался её пожалеть, не убеждал забыть случившееся и не произносил привычных слов утешения. Он разговаривал с ней так, как она сама всегда общалась с подчинёнными, когда требовалось принимать трудные решения.
Рубцова подняла голову. Во взгляде впервые за всё утро мелькнуло что-то живое. Не облегчение и не надежда, а понимание того, что подчинённый не пытается избавить её от чувства вины. Он лишь напоминает ей о долге, который не исчез вместе с уверенностью в собственных силах.
– Хорошо, – тихо сказала майор. – Я пойду. В какой операционной следующий?
– В третьей. В остальных уже всё закончилось. Я вас жду, буду лично ассистировать, – Сказал Соболев и, не дожидавшись ответа вышел. В том, что Рубцова явится, он не сомневался. Не тот она человек, чтобы расклеиваться насовсем. Недаром сотрудникам госпиталя она напоминала паровоз. Тот самый, из песни, который мчит вперёд без остановок.
«Может, мне стоило её оставить в таком же состоянии? – подумал Дмитрий. – Это ведь из-за неё Гардемарин сейчас на передке оказался. Никогда не прощу этой Гренадёрше, если с ним что-то случится». В то же время он понимал, что поступил правильно и как коллега, и как мужчина.
Оставшись одна, Рубцова поднялась не сразу. Всё тело казалось тяжёлым, словно после тяжёлой болезни. Чтобы размяться, она несколько раз прошлась туда-сюда по кабинету, затем вышла в приёмную. Старший сержант Свиридов вскочил, приветствуя командира части.
– Здравия желаю…
– После моего возвращения подготовь папку с документами первостепенной важности, которые я должна подписать или посмотреть, – отчеканила Таисия Петровна.
– Есть подготовить.
– Я на операцию. Когда буду – не знаю. Если что-то срочное, найдёшь меня в третьей операционной.
– Есть.
Рубцова прошла в хирургический корпус, в предоперационной переоделась и привычными движениями вымыла руки. Эти действия, повторённые тысячи раз за профессиональную жизнь, постепенно возвращали ей способность сосредоточиться. Любые мысли о том, что случилось вчера, она старательно отгоняла прочь.
Когда Таисия Петровна вошла в операционную, всё уже было подготовлено. Петракова заканчивала раскладывать инструменты, анестезиолог Романенко проверял аппаратуру, медсестра Антонина Касаткина ещё раз пересчитывала салфетки и зажимы. На столе лежал молодой раненый с осколочным повреждением плеча. Операция не относилась к числу несложных, но именно сейчас её простота имела для Рубцовой особое значение.
– Начинаем, – сказала она.
В первые секунды хирург почувствовала, что пальцы едва заметно дрожат. Причиной была уже не физическая усталость, а страх повторить вчерашнюю ошибку. Она сделала глубокий вдох, заставила себя сосредоточиться только на операционном поле и выполнила первый разрез. Затем второй. Постепенно привычный ритм работы вытеснил тревогу, а движения вновь стали точными и уверенными. Через час операция была завершена, а состояние пациента не вызывало опасений.
– Оформляйте, – спокойно сказала Рубцова, снимая перчатки.
Выйдя из операционной, она увидела Литвинову. Та стояла у стены, спокойно наблюдая за дверью операционного блока. В её взгляде не было ни любопытства, ни желания оценить работу начальницы, ни тем более осуждения. Она просто ждала её.
– Я слышала, что вы вернулись к столу, – сказала Литвинова. – Это было непросто.
Рубцова устало посмотрела на неё.
– Не стоит делать из этого что-то особенное. Я всего лишь выполнила свою работу.
Вера Павловна едва заметно покачала головой.
– Иногда именно это и требует самого большого мужества. Не победить страх, а работать, несмотря на него. Когда собственным рукам перестаёшь доверять, сделать первый шаг труднее, чем любую сложную операцию.
Рубцова ничего не ответила. Она прошла мимо в кабинет, к своим бумагам. Ей требовалось написать отчёт о вчерашней провальной операции. Тяжёлый, страшный, в котором ей следовало признать свою ошибку.
Вечером, когда схлынул поток раненых, в дверь снова постучали. Вошёл Бушмарин. Вид у него был, как всегда, безупречный: форма выглажена, усы подстрижены. Рубцова встретила его холодным взглядом.
– Что вам нужно, капитан?
– Я пришёл сказать, – произнёс он, – что вы сегодня сделали важное дело. Встали к столу. После вчерашнего. Это было непросто. Я уважаю вас за это.
– Ваше уважение, Бушмарин, меня не интересует, – отрезала она. – Меня интересует только работа. Если у вас всё – идите.
Он кивнул. Никакой обиды в его глазах не было. Только понимание. Он знал: Рубцова не из тех, кто принимает сочувствие. Подобные ей Гренадёрши его отвергают, как помеху. Они выстраивают вокруг себя стену и никого не пускают внутрь. Лавр Анатольевич это уже понял и принял. Не пытался сломать эту стену. Просто пришёл по-человечески поддержать.
– Ступайте, товарищ капитан, – повторила она. – Свободны.